Создание накануне Первой мировой войны армянских частей Русской армии и поддержка властями «освобождения турецкой Армении» вызвали в армянской среде всплеск национализма и гипертрофированные политические амбиции. В 1914-1915, под предлогом оказания помощи фронту[2049] , с благословения и при содействии колониальной администрации, развернулось массовое волонтерское движение кавказских армян. Это способствовало их растущей организованности, в том числе, политической. Показательно, что все четверо будущих премьеров Республики Армения «несли подготовительную работу в пределах и в рядах Кавказских организаций военного времени»[2050] . К тому же, многие армяне занимали высокие должности в системе управления на Кавказе и даже в столице Российской империи. Ярким примером служит второй глава правительства Армении Хатисян. В течение семи лет он был градоначальником административного центра Кавказа, Тифлиса, и при этом продвигал интересы Дашнакцутюн. Хатисян и другие влиятельные армяне исполняли в государственной системе роль лоббистов, которые склоняли власти Кавказа и всей империи в пользу своих соплеменников. 

Кавказские тюрки были лишены такого ресурса. Неудивительно, что российская правящая элита демонстрировала по отношению к ним полное недоверие и брезгливое пренебрежение. Даже Хатисян свидетельствовал о неоднократных унизительных выходках[2051] супруги Кавказского наместника в общении с высшей тюркской знатью. «Я помню, – вспоминал в последствии тогдашний градоначальник Тифлиса, – как на заседании комитета по помощи беженцам, господин Ассадулаев, представитель мусульманского Благотворительного общества, просил муки для беженцев-татар. Графиня-председательница Комитета, резко заявила: "У татар нет беженцев, – а есть изменники". И в муке было отказано»[2052] . С началом войны, как отмечал видный армянский общественно-политический деятель[2053] Ишханян, «закавказские тюрко-татары… должны были рассматриваться, как сила враждебная русскому государству и русским интересам. И действительно русское правительство в начале войны так и смотрело на закавказских мусульман…»[2054] . В то же время армянская интеллигенция «Усиленно подчеркивая и громко рекламируя свои, ничтожные по существу, военные услуги правительству… делала все возможное, чтобы противопоставить себя будто бы не столь преданному грузинскому народу и будто бы нелояльному и почти изменническому мусульманскому населению»[2055] , – отмечали кавказские коммунисты. К тому же, как признавал один из офицеров российского Генштаба, «значительная часть низших административных чинов в наших пограничных областях [на Кавказе] состояла из армян, не всегда беспристрастных в своих отношениях к мусульманам»[2056] . А Хатисян сообщал, что в приграничных районах «по отношению к мусульманам в тот период принимались… суровые меры»[2057] . Вдобавок их обвиняли в симпатиях к Турции, клеймили рассадниками отсталости и мракобесия. И самое главное: в отличие от кавказцев-христиан, тюрок-мусульман, за редким исключением, в армию не брали. Такое положение провоцировало рост межэтнического антагонизма и в скором будущем обеспечило армянам военно-политическое превосходство над тюрками. «Татары молчали, но копили ненависть и злобу»[2058] , – отмечал второй премьер Армении. Враждебность, набиравшая силу с попустительства государства, после последовавшего вскоре краха центральной власти вылилась в массовые столкновения и этнические чистки.

В феврале 1917 рухнула российская монархия. Новая власть провозгласила республиканскую демократическую форму правления. Назначенный на Южном Кавказе «Особый Закавказский Комитет» был сформирован по национальному принципу. Каждое из крупнейших этно-религиозных сообществ, тюрки, грузины и армяне, получило в нем своего представителя. Такая политика еще больше подстегнула межнациональную напряженность в регионе. «…Это распоряжение уже словно предуказало существование на Кавказе различных национальных интересов, – вспоминал Хатисян. – Власть сама дала канву для вышивания национальных узоров. С другой стороны, в народах Кавказа тоже зашевелились новые чувства, – еще очень смутно и глухо, – но явственно для вождей [лидеров крупнейших этно-религиозных сообществ]. Созывались национальные съезды. Был созван национальный армянский съезд в сентябре 1917 года… Параллельно начались выборы в городское общественное управление по системе всеобщих выборов. И тут проснулись в широких слоях населения национальные чувства. Таким образом новая струя – национальная сразу выбилась на поверхность. Особенно в армянских кругах подъем национального чувства был подогрет победами русского оружия [в Турции] – при участии армянских дружин [добровольческих частей Русской армии]»[2059] . Эти процессы усиливались вследствие слабости и стремительного падения авторитета новой власти. Как отмечал Хатисян, к лету 1917 «шовинизм начинал открыто подымать голову, – не было уже властной руки, сглаживавшей силой таившиеся [межэтнические] разногласия»[2060] . А «с осени 1917 г. национальный момент сильно прорвался»[2061] .

Тифлис – региональный центр армянства

В то время политическим, интеллектуальным и культурным центром армян, не только кавказских, но и турецких, являлся Тифлис (совр. Тбилиси). Современный российский исследователь отмечает, что он «до начала ХХ в. был населен преимущественно армянами»[2062] , а Армянская Википедия называет его «одним из самых армянских городов мира»[2063] . Глава Советской Армении первой половины 1930-х Ханджян прямо заявлял, что Тбилиси – армянский город[2064] .

К началу прошлого столетия численность армян в Тбилиси достигла 124.900 человек[2065] . Однако грузинские исследователи указывают, что это «не было естественным демографическим процессом», но стало «результатом массового переселения из Османии [Османской Турции] в Грузию армян имперским [российским] правительством, которое происходило наперекор желанию грузинской нации. Армяне с помощью имперского правительства прибирали в свои руки экономические и политические бразды»[2066] . Мы посчитали: с момента учреждения там должности городского головы (мэра) в 1840 и до краха Российской империи в 1917 из 26 человек, занимавших данный пост, 23 были армянами[2067] .

На рубеже 1870-х – 1880-х Тифлис стал одной из главных кузниц армянского национализма[2068] . «…Партия Дашнакцутюн возникла в Тифлисе, который всегда был центром руководства, резиденцией и интеллектуальным центром армянской буржуазии»[2069] . Оттуда же происходило большинство армянской политической элиты[2070] . 

В 1890-х националисты, рассчитывая на образование собственного государства на территориях Турции, Персии и Южного Кавказа[2071] , мечтали свои вооруженные формирования, созданные в Османской империи, «двинуть в Тифлис»[2072] . Планировалось включить этот город «в границу будущих армянских владений»[2073] . 

Как вспоминал его бывший градоначальник Хатисян, «Главные комитеты политических армянских партий имели пребывание в Тифлисе»; «…[армянские] газеты, имевшие тираж по 10.000 читателей, – издавались в Тифлисе»; «все культурные начинания армян сосредотачивались в Тифлисе»[2074] . Там проходили первые съезды Дашнакцутюн. В октябре 1912 в Тифлисе состоялся первый общероссийский съезд армян. По его итогам было сформировано Армянское национальное бюро. Руководителями являлись видные фигуры армянства Тифлиса, включая городского голову (мэра) Хатисяна. А доминирующая роль[2075] в этом бюро принадлежала дашнакам. 

По их инициативе[2076] в конце сентября – октябре 1917[2077] в этом же городе были созданы Национальное собрание (предпарламент[2078] ) и Национальный совет (прообраз правительства[2079] ), представлявшие интересы южнокавказских армян[2080] . И в этих органах тоже преобладали дашнаки[2081] . Почти одновременно[2082] с их учреждением руководство Дашнакцутюн озаботилось формированием будущей национальной армии. Именно в Тифлисе, где «арсеналы и склады заключали в себе колоссальные запасы оружия»[2083] , в декабре 1917 был образован Армянский корпус[2084] , и там же располагался его штаб[2085] . 

Крупнейшая армия – орудие завоевания «национального центра»

Костяк Армянского корпуса составили две дивизии[2086] , созданные[2087] на базе армянских батальонов Русской армии[2088] . Кроме них, в структуре Корпуса[2089] имелись кавалерийская бригада, 15 артиллерийских батарей и инженерные части. К весне 1918 личный состав Корпуса[2090] достигал около 17.000 солдат и офицеров. 

Это армянское воинство получило боевой опыт в интенсивных сражениях с турками[2091] в 1915-1916. Вдобавок к основному личному составу уже существовавших ранее двух дивизий в Корпус привлекались армянские солдаты и офицеры разваливавшейся Русской армии («к этому времени на Западном фронте России и на Кавказском фронте воевало в общей сложности около 150 тысяч солдат-армян»[2092] ). Рекрутировались[2093] не только кавказские армяне, но и их соплеменники из внутренних регионов России, и даже турецкие военнопленные армянской национальности[2094] . То же самое касалось многих русских солдат и офицеров[2095] , которые, на фоне распада армии, желали остаться на военной службе. Благодаря столь качественным человеческим ресурсам в апреле 1918 Армянский корпус уже представлял собой «реальную боевую силу»[2096] . К этому времени его основной контингент был сконцентрирован в северных, центральных и юго-западных районах бывшей Эриванской губернии. А на юго-восточной ее окраине дислоцировались еще два отдельных батальона, не входивших в состав Корпуса, общей численностью около 1000 человек[2097] .

Параллельно турецкие армяне, учредив в Тифлисе[2098] собственный Совет обороны, сформировали свою дивизию[2099] (более 14.800 чел.[2100] ), под командованием опытного командира Андраника, провозгласив ее «войсками Армении»[2101] . Формально она вошла в состав Корпуса[2102] , хотя зачастую действовала автономно. 

Помимо этого, отдельные армянские военнослужащие и организованные армейские части, прибывшие с европейских фронтов и из северо-западной Персии, общей численностью около 10.000[2103] , обосновались в Баку[2104] . А армянские полки местного гарнизона «объединились в национальные соединения, политическое руководство которыми находилось в руках Дашнакцутюн»[2105] . В общей сложности, количество армянских солдат и офицеров в Баку достигало в первом полугодии 1918 около 17.000[2106] (по другим данным, «до 18000»[2107] ). 

Кроме того, в этом городе, а также в Тифлисе, ряде районов Грузии и Азербайджана были созданы армянские «специальные части для поддержания порядка в тылу»[2108] . 

Таким образом, общая численность хорошо экипированных, обладавших боевым опытом армянских вооруженных сил в восточной части Южного Кавказа[2109] на первое полугодие 1918 составляла, по меньшей мере, около 50.000. Эта суммарная цифра составлена из данных армянских источников[2110] относительно национальных частей, находившихся в разных локациях региона. Современные армянские исследователи, стремясь продемонстрировать «немногочисленность» этих войск, обычно приводят данные лишь по одной из локаций. Но дополнительным подтверждением приведенной численности служит тот факт, что накануне развала Кавказского фронта в его войсках имелось порядка 80.000 армян[2111] . Большинство из них и составило контингент национальных частей после краха Русской армии. 

Эти силы, после отступления в марте-апреле 1918 армянских отрядов из Восточной Анатолии, были рассредоточены между Баку, Тифлисской и Эриванской губерниями. В последней за время Первой мировой войны, из-за близости к Турции, сложилась мощная логистическая инфраструктура Русской армии, которая после краха империи полностью досталась армянским частям. В целом по всему Южному Кавказу Дашнакцутюн «считала целесообразным конфисковать оружие [у покидавших фронт русских частей] и вооружить им армянские воинские части»[2112] . В общей сложности российская армия оставила на Кавказском фронте около 3000 пушек, 1 млн патронов, 1 млн бомб, 100.000 винтовок[2113] . Благодаря этому армянские вооруженные силы завладели[2114] огромными арсеналами и другим военным имуществом. 

В целом, благодаря наибольшей интеграции в военную систему Российской империи и сменившей ее республики, армяне получили огромное преимущество[2115] даже перед грузинами, не говоря уже о кавказских тюрках. «…Из всех народностей Закавказья армяне были единственными, которые воспользовавшись благоволением русского самодержавия [монархии], создали себе вооруженную силу, очень значительную по своей численности…»[2116] , – подчеркивал член грузинского правительства Гелеишвили. «…Как в численном, так и в профессиональном отношениях наиболее боеспособными вооруженными силами обладала лишь Армения»[2117] , – отмечает современный армянский исследователь. 

Преобразованию основной массы этих сил в крупнейшую на Южном Кавказе армию способствовало то обстоятельство, что, в отличие от кавказских тюрок, многие армяне занимали высокие позиции в российском командовании. К концу 1917 армяне составляли 9% офицерского состава Кавказского фронта разваливавшейся Русской армии[2118] . В 1918 бывшие царские генералы-армяне[2119] и офицеры рангом пониже сыграли решающую роль в создании армянских вооруженных сил. Те, в свою очередь, весной – летом того же года стали послушным орудием дашнаков в отвоевании для себя «национального центра» на Кавказе.

Эривань – чужая, в Баку и Тифлисе армяне как дома

По свидетельству второго премьера Армении, до осени 1917 армяне даже не помышляли о «национальной территории»[2120] на Кавказе. Все их политические прожекты были сфокусированы на восточных областях Османской империи. «…Идеалы политические были мысленно в пределах армянских вилаетов Турции. Туда шли деятели партии [Дашнакцутюн], армия, деньги на самооборону и отдельные герои»[2121] , – отмечал Хатисян. Именно там, как вспоминал его предшественник на посту премьера Армении Качазнуни, «…согласно унаследованным традициям и обещаниям европейской дипломатии, должно было быть заложено основание нашей независимости…»[2122] .

О тогдашнем значении Эривани в политической жизни армян красноречиво свидетельствует следующий факт: в мае 1917 национальные деятели решили сформировать «временную делегацию» для контактов с новым правительством страны. В нее были включены представители всех центров армянства рухнувшей империи. Особо отмечалась важность того, чтобы «избрать и командировать в Петроград [тогдашняя столица России] тифлисского делегата для участия в работе делегации». Кроме Тифлиса, должны были быть представлены сам Петроград, Москва, Ростов и Баку, а также выразители интересов турецких армян. И все. Об Эривани на совещании по данному вопросу никто даже не вспомнил[2123] .

В октябре 1917 власть в столице Российской империи и ряде крупных городов захватили марксисты-радикалы – большевики. Страна погрузилась в состояние хаоса и взаимного истребления различных политических течений и этнических групп. Смена власти в центре на Южном Кавказе послужила «сигналом для эскалации межнационального насилия»[2124] . С ноября ведущие партии грузин, армян и тюрок (как раз в то время их все чаще называют азербайджанцами[2125] ), побуждаемые американским консулом в Тифлисе[2126] , пытались править совместно. Но провозглашенная ими Закавказская демократическая федеративная республика, контролировала лишь незначительную часть региона, и вскоре распалась[2127] . Одна из главных причин ее недолговечности – ставшие явными глубокие противоречия между армянами и тюрками[2128] .

Между тем, в начале 1918 армянский национальный герой Андраник призывал: «Армянский народ! …идите на родину [в Турецкую Армению] и защищайте ее… Предатель тот, кто не очнется»[2129] . Но кавказские дашнаки теперь уже были озабочены сугубо собственным будущим. В течение марта-сентября 1918 определялась не только их судьба, как персональная, так и партии, но также решался вопрос о национальном административно-политическом центре. Бывшая столица Эриванского ханства, почти половину населения, которой составляли тюрки, была отнюдь не очевидным вариантом. 

Эриванская губерния, согласно постановлению Закавказского комиссариата (регионального правительства Южного Кавказа), еще осенью 1917 не считалась неоспоримо армянской территорией[2130] . А по оценке ведущих армянских историков советского периода[2131] , она даже не относилась к числу «значительных очагов армянской культуры»[2132] . 

Сама Эривань была чужой для армянской элиты. «Какая-либо политическая деятельность там отсутствовала, – поясняет современный американский исследователь. – Большинство, если не все, армянские политические деятели, партийные руководители и даже большая часть интеллигенции жили за пределами Армении…»[2133] Как вспоминал второй премьер Армении Хатисян, для армянских чиновников российской администрации на Кавказе назначение в Эриванскую губернию «считалось наказанием»[2134] . По выражению армянской писательницы Шагинян, входившей в круги петербургской богемы и изучавшей философию в старейшем и одном из самых престижных университетов Германии, Эривань – «пыльный губернский городишко»[2135] . Поэтому закономерно, как свидетельствовал Хатисян, «армянская буржуазия считала своими родными городами не Эривань и Александрополь, – а Тифлис и Баку»[2136] . По его словам, именно в этих двух мегаполисах региона «армяне себя чувствовали, как дома»[2137] . Современный ереванский исследователь добавляет: «С конца второй половины XIX века Баку стал вторым после Тифлиса крупнейшим центром экономической и культурной жизни восточных [кавказских] армян…»[2138] . 

В итоге Эривань стала столицей теперешней Армении не только потому, что, как будет показано далее, армянским военно-политическим силам не удалось удержаться в Баку и Тифлисе. Был еще один чрезвычайно важный фактор. Из всех кавказских губерний Российской империи Эриванская находилась ближе всего к Ванской провинции, которая выделалась из областей Турции по доле армян среди общей численности населения. Это обеспечивало постоянный приток в Эриванскую губернию армянских мигрантов из Ванского региона в течение XIX – первых двух десятилетий XX в. В силу тех же географических обстоятельств, с 1830-х – 1850-х Эриванские земли служили форпостом и первой тыловой базой Русской армии близ рубежей Османской Турции и Персии[2139] . Накануне[2140] и во время Первой мировой войны эта губерния превратилась в главный приграничный хаб Русской армии с развитыми транспортными коммуникациями, огромными армейскими складами и военно-тренировочными базами. Одновременно, в 1914-1917, Эривань стала основным местом формирования и подготовки добровольческих частей армян[2142] , стекавшихся сюда со всей России и из-за границы. В результате ко времени краха империи усилиями колониальной власти Эриванская губерния была превращена в армянский военный центр. В начале 1918 из восьми полков Армянского корпуса четыре дислоцировались в окрестностях Эривани[2142] . Такое положение еще больше усилилось[2143] после отступления сюда весной 1918 из северо-восточной Турции армянских частей распавшейся Русской армии, а вместе с ними сотен тысяч турецких армян[2144] .

Но в конце 1917 – начале 1918 Эривань являлась для дашнакских лидеров далеко не приоритетным вариантом. Они грезили о Тифлисе и Баку – даже если для овладения этими городами первоначально приходилось вступать в тактические союзы с армянами иной политической ориентации. В качестве оптимального партнера рассматривался молодой энергичный предводитель большевиков Южного Кавказа Степан Шаумян. Он «пользовался безграничным доверием Ленина»[2145] , и являлся «ближайшим соратником»[2146] Сталина. Как подчеркивал генерал Данстервилль, представлявший в 1918 британские интересы на Южном Кавказе, «Не стоит забывать, что Шаумян, лидер большевиков, сам был армянином»[2147] . Один из деятелей левой армянской партии Гнчак называл его «хорошим армянином»[2148] . Сам Шаумян говорил о себе: «Будучи большевиком, я армянин»[2149] . А современный ереванский исследователь однозначно характеризует его, как армянского «национального деятеля»[2150] . Сегодня в Армении в честь Шаумяна названа одна из площадей Еревана, улица в Гюмри и город Степанаван.

Баку: армяно-большевистский альянс в «центре мусульманства»

В октябре-декабре 1917[2151] большевикам, которые опирались на русское и армянское меньшинства[2152] , удалось благодаря своей организованности, напористости, манипуляциям и демагогии[2153] закрепиться у власти в Баку[2154] . Этот город, за счет нефтедобычи, был крупнейшим промышленным центром Кавказа и единственным поставщиком энергоресурсов в Советскую Россию[2155] . «Баку и его нефтепромышленный район с его колоссальными запасами нефтяного топлива, без которого должны были стать [остановится] в России вся промышленность, железнодорожное и пароходное движение, поставили перед новым властелином России – большевиками – неотложную задачу захвата Баку»[2156] , – отмечал живший там деятель либерально-центристской партии кадетов Байков. «Примите все меры к скорейшему вывозу нефтепродуктов на Волгу [в Россию]»[2157] , – писал Шаумяну глава Советского государства Ленин. 

Согласно первой и единственной всеобщей переписи населения Российской империи, в 1897 крупнейшую этническую группу в Баку составляли кавказские тюрки[2158] . Апшеронский полуостров, на котором расположен город, был «густо населенный исключительно татарским населением»[2159] . «Мусульмане искони являются господствующим коренным населением, тогда как армяне стали в нем селится со времени зарождения нефтяной промышленности, т.е. приблизительно с начала семидесятых годов»[2160] , – отмечал в начале ХХ в. высокопоставленный российский чиновник. И действительно, в 1873 в Баку проживало 747 армян, составлявших менее 5% населения[2161] . 

«Национальный состав нашего города пугал нас»[2162] , – признавался позже Шаумян, сам выходец из Тифлиса[2163] . Для него Баку был таким же «своим», как и для абсолютного большинства его соплеменников, осевших здесь в конце XIX – начале ХХ в. Их всех современный армянский исследователь характеризует, как «созидательных, трудолюбивых, талантливых, зажиточных»[2164] , а вот коллективный «азербайджанец должен был самоутвердиться, проливая армянскую кровь»[2164] .

Но в судьбоносном для Кавказа 1917 местные тюрки никакой враждебности к армянам не проявляли. Получив, наконец, после краха монархии, одинаковые с христианскими народами свободы[2165] , тюркская интеллигенция была полностью занята попытками политической организации своих соплеменников. Тем более, что даже в тех регионах и городах Южного Кавказа, где преобладали мусульмане, они составляли ничтожное меньшинство[2166] в общественных учреждениях. Такое положение было вызвано тем, что, в отличие от задававших тон русских левых партий и армянских дашнаков, тюрки не имели современных партий с развитой организационной инфраструктурой и сетью отделений на местах. И если в армянской среде абсолютно доминировала партия Дашнакцутюн, имевшая почти тридцатилетний опыт политической деятельности, то мусульмане в Баку и по всему Кавказу, как только появилась возможность, стали наперебой создавать всевозможные партии, общества и комитеты. Все они жестко соперничали друг с другом. Ситуация усугублялась тем, что в отличие от армянского крестьянства, массово поддерживавшего дашнаков[2167] , тюрки сельской местности оставались крайне пассивны и аполитичны.

С весны 1917 представители тюркской интеллигенции прилагали усилия по созданию общественно-политических органов, которые могли бы представлять и отстаивать коллективные национальные интересы. Так, на состоявшемся в апреле Первом общекавказском мусульманском съезде[2168] было решено сформировать Центральный Закавказский Мусульманский комитет[2169] с двумя подразделениями – на Северном и Южном Кавказе. Штаб-квартира южнокавказского Мусульманского комитета находилась в Баку[2170] . Ей предписывалось заняться созданием соответствующих комитетов во всех областях региона, где имелись скопления мусульманского населения[2171] . Однако из-за отсутствия средств, подготовленных кадров и внутренних противоречий эта организационная работа проходила чрезвычайно медленно[2172] , и так и не была доведена до конца. 

Для восполнения пробела в политическом представительстве кавказских тюрок была образована объединенная[2173] партия Müsavat с центрами в Гяндже (тогдашний Елизаветполь) и Баку[2174] . Но произошло это тоже очень запоздало – только во второй половине 1917[2175] . К тому времени борьба за власть на Южном Кавказе приближалась уже к своему апогею, а ключевые политические силы находились на пике готовности к решающим сражениям.

Но уже в первые месяцы Müsavat удалось продемонстрировать в Баку впечатляющие электоральные результаты[2176] . На выборах в Бакинский Совет, представительный орган народной власти, избиравшийся рабочими и солдатами в октябре 1917, Müsavat получил наибольшее количество голосов. Его поддержали 8147 человек. И это несмотря на то, что крестьяне-мусульмане из районов, прилегавших к промышленным центрам города, не были допущены к голосованию[2177] . Второе место заняли дашнаки, получив 5289 голосов. Большевиков поддержали лишь 3883 человек[2178] . А на состоявшихся в декабре выборах во всероссийский парламент (Учредительное собрание) Müsavat занял второе место после большевиков, набрав 21.752 голоса. Дашнаки пришли третьими. И это при том, что в армянской среде Дашнакцутюн не имела серьезных соперников. А вот за голоса мусульман с Müsavat соперничал еще один крупный предвыборный список, Ittihad, оттянувший на себя 7.850 избирателей[2179] .

Однако все эти электоральные достижения не придали муссаватистам реального политического веса. Всероссийский парламент, собравшийся в столице России, был тут же разогнан большевиками[2180] . А в Баку, получив на выборах в местный Совет значительно меньшую поддержку, большевики просто отменили неудобные результаты[2181] . К концу 1917 они узурпировали власть[2182] . В новом Исполнительном комитете (бакинском правительстве) Müsavat представлен не был. 

Сталин, который неформально курировал деятельность Шаумяна от имени высшего руководства Советской России[2183] , весной 1918 называл Баку «центром мусульманства»[2184] . Ему вторил армянский видный общественно-политический деятель того времени[2185] Ишханян: «Баку – центр мусульманских национальных культурных ценностей…»[2186] . Как признавал, в свою очередь, один из армянских генералов, «…Мусульмане представляли огромное большинство населения [бакинского] района»[2187] . Но армяне, выделяясь по численности среди большевиков и их политических союзников, заняли в Баку многие руководящие посты в новых органах управления. Так в промышленном центре Южного Кавказа была установлена, выражаясь словами современного ереванского исследователя, «проармянская советская власть»[2188] . 

Помимо главы правительства Шаумяна, его соплеменники были назначены руководителями четырех важнейших комитетов (министерств)[2189] . Кроме того, армянами были военный министр, главнокомандующий, начальник штаба вооруженных сил, основные командиры[2190] , военный комендант города[2191] и начальник контрразведки[2192] . Многие из новых начальников состояли в дашнакской партии. 

«Армянская Революционная Партия Дашнакцутюн в Баку, опасаясь татарского господства, – отмечал Качазнуни, – имела довольно тесную связь с местными большевиками и даже способствовала им…»[2193] . Шаумян установил связи [2194] с дашнаками еще до краха Российской империи. Как вспоминал второй премьер Армении[2195] , они были знакомы с 1905. Теперь же «ключевую роль играло то обстоятельство, что между многими армянскими руководителями – как дашнакскими, так и большевистскими, существовал стабильный дружеский, родственный и закаленный прошлым союз»[2196] . Современный ереванский исследователь подчеркивает, что коалицию дашнаков с большевиками поддерживали[2197] почти все армянские политические партии.

«Армяне в большинстве тяготели к России…», и «стояли на той точке зрения, что на Кавказе большевики делают "русское" дело»[2198] , – пояснял находившийся в Баку деятель российской либерально-центристской партии кадетов Байков. Как следствие, с января 1918 сотрудничество Дашнакцутюн с «армянскими деятелями из бакинской власти», по выражению современного ереванского исследователя, приобрело «национальный характер»[2199] .

Основное взаимодействие армянских лидеров бакинских большевиков с местными руководителями армянских партий, в первую очередь Дашнакцутюн, осуществлялось[2200] через Армянский национальный совет Баку. Он был создан в декабре 1917[2201] , как отделение верховного одноименного органа, который находился в Тифлисе[2202] . В Баку он представлял проживавших там армян из разных регионов восточной части Южного Кавказа[2203] , а также основные национальные партии[2204] . Но тон задавали дашнаки. Неформальным руководителем[2205] был один из основателей Дашнакцутюн Зорьян-Ростом. 

Армянский национальный совет, по свидетельству входившего в его состав главы городского Центрального комитета Дашнакцутюн Гюльханданяна, «постепенно приобрел характер Армянского правительства Баку»[2206] . Это подтверждает один из первых советских исследователей того периода Фаермарк (Сеф), отмечавший, что Армянский национальный совет существовал «как правительство», исполняя «правительственные функции»[2207] . Ему подчинялась фракция Дашнакцутюн[2208] – вторая по величине в Бакинском Совете (парламенте). Более того, он даже претендовал на то, чтобы «заменить Тифлисский [Высший] национальный совет»[2209] . Армянским комитетам в Центральной Азии и на Северном Кавказе, не имевшим возможности поддерживать постоянную связь с Тифлисом, с февраля 1918[2210] предписывалось исполнять указания из Баку. 

Особый статус Армянского национального совета подкреплялся наличием у него собственных вооруженных сил[2211] . Они включали в себя пехотный полк (700 чел.[2212] ), артиллерийскую батарею[2213] и два батальона[2214] из 3000 армян с других мест Кавказа[2215] под командованием Амазаспа[2216] . То был ветеран Дашнакцутюн и партизанского движения турецких армян. Еще в 1905-1906 он отличился в карательных операциях против тюркского населения Карабаха и Гянджи. А в апреле 1918 Амазасп командовал истреблением мусульманского населения[2217] на северо-востоке Азербайджана.

Обладая внушительной военной силой[2218] , Армянский национальный совет имел широкие полномочия – производил в Баку по своему усмотрению «обыски, аресты, наложение налогов, реквизиции [то есть, конфискацию чужого имущества]»[2219] . В этой связи Шаумян констатировал: «Армянский национальный совет самостоятельно арестовывает, обыскивает, реквизирует…»[2220] .

«Самые искренние друзья мусульман» создают против них реальную силу

После того, как на выборах в октябре-декабре 1917 Müsavat наглядно продемонстрировал, что его поддерживает подавляющее большинство бакинских тюрок, в том числе, масса тюркских чернорабочих[2221] промышленных районов, большевики осознали: «вопрос о том, кому быть у власти в Азербайджане, решится внепарламентским путем»[2222] . Как следствие, они начали «лихорадочную подготовку своих сил»[2222] . В январе-феврале 1918 советская власть приступила к формированию бакинских регулярных войск[2223] . По словам Шаумяна, «Советской власти нужно было создать в Баку реальную вооруженную силу»[2224] . Как раз в то время в город с Кавказского и Персидского фронтов[2225] одно за другим прибывали части со смешанным армяно-русским личным составом[2226] . Там были тысячи «вооруженных армян, покинувших фронт»[2227] . За счет их мобилизации[2228] , а также привлечения местного армянского и русского населения к началу марта советскому правительству удалось собрать[2229] 20 батальонов. 

По оценкам представителей командования, рядовой состав войск советского режима Баку на 80-95% состоял из армян[2230] . Около 80% были членами или сторонниками Дашнакцутюн[2231] . Почти все командование осуществляли армяне[2232] , многие из них – дашнакские командиры (некоторые позже заняли высокие должности в армии Республики Армения[2233] ). Помимо этого, существовали отдельные армянские части[2234] . Общая численность армянских солдат и офицеров в Баку на первое полугодие 1918 достигала около 17.000[2235] (из них порядка 12.000[2236] – подчинялись Армянскому национальному совету). 

А вот мусульманам было запрещено[2237] «составлять собственные военные формирования» и «снабжать [азербайджанское] население оружием»[2238] . И это при том, что с декабря 1917 «участились случаи злоупотреблений со стороны солдат в отношении мусульманского населения, уличный разбой и мародерство…»[2239] . А по свидетельству старшего сына Шаумяна, «Совет Мусульманских общественных организаций боялся проявить большую активность в вооружении…»[2240] . 

В конце февраля, воспользовавшись прямой железнодорожной веткой, бакинские части, возглавляемые лично Шаумяном, устроили на бронепоезде пробную карательную вылазку в Евлах. Тогда это был небольшой населенный пункт в центральном Азербайджане на пути в город Елизаветполь (совр. Гянджа). Последний к тому времени стал оплотом[2241] тюркского национального движения. «Солдаты этого полка без разбору расстреливали мусульманских жителей городка и на обратном пути в Баку истребили всех жителей [близлежащей] деревни Кархун»[2242] .

«Большевики самые искренние друзья мусульманских… крестьян и рабочих…, – публично заверял Шаумян в феврале 1918. – Против свободы и самостоятельности мусульман новое… [бакинское] правительство ничего не имеет»[2243] . И по его же признанию, в то самое время большевики, «в течение двух – трех месяцев»[2244] , занимались «подготовительной работой»[2244] , чтобы «иметь решительную силу»[2244] для подавления в Баку тюркского национального движения. «Вина» последнего заключалась в том, что «мусульманские националисты мечтали сделать Баку столицей Азербайджана»[2245] . Поэтому бакинским тюркам создавать собственные воинские части «проармянская советская власть»[2246] воспрещала[2247] . 

Параллельно с организацией регулярных войск советского правительства Баку, при его «заметной помощи»[2248] , в городе производилось интенсивное усиление армянских вооруженных формирований. Особое внимание уделялось увеличению их численности, привлечению из России и других регионов Кавказа опытных командиров, а также обеспечению оружием[2249] . С этой целью был захвачен арсенал[2250] местного сторожевого полка, остававшегося в Баку еще со времен прежней власти. Параллельно «Армянский национальный совет, имея в своем распоряжении значительные денежные средства, скупал оружие (главным образом винтовки) у демобилизовавшихся русских солдат»[2251] . Кроме того, была налажена доставка боеприпасов, брошенных частями распавшейся Русской армии на западе Центральной Азии и в Персии[2252] . Причем, вывоз оружия из других регионов осуществлялся дашнаками[2253] при активном содействии Шаумяна. 

В феврале-марте 1918 опытными офицерами бывшей имперской армии был разработан детальный оперативный план по ведению военных действий армянскими частями в черте города и по отсечению Баку от примыкающих тюркских поселков[2254] . 5 марта[2255] Армянский национальный совет сформировал Армянский штаб обороны. На него были возложены функции командования национальными военными частями, когда начнется готовившаяся решающая схватка за город. Эмиссар Дашнакцутюн в Эривани, поддерживавший связь с партийным руководством в Тифлисе[2256] , 6 марта отмечал по поводу ситуации в Баку: «…Столкновений пока нет, но начаться могут в любой день. Наши хорошо организованы»[2257] .

В середине марта недалеко от тюркской части города, при участии представителей советской власти, Армянский национальный совет и Дашнакцутюн провели демонстрацию своей военной мощи – парад подчинявшихся им армянских войск[2258] . 28 марта[2259] Армянский национальный совет объявил всеобщую мобилизацию соплеменников, достигших 45 лет. 

Важно отметить, что действия Шаумяна и его соратников, опиравшихся на Дашнакцутюн[2260] , по отношению к мусульманскому большинству шли вразрез с позицией высшего советского руководства в Москве. В течение марта оно всячески склоняло своего ретивого представителя на Кавказе к примирению[2261] с тюрками. 15 марта печатный орган большевистской партии[2262] в Баку даже опубликовал статью о давних противоречиях между главой Советской России Лениным и Шаумяном по национальному вопросу[2263] . А уже 19-го числа Ленин предписывал Шаумяну: «Если мусульмане требуют автономии, ее надо дать им, вытянув из них безоговорочное признание советской власти в центре и на местах. Баксовету необходимо создать мусульманский отдел, развивать и популяризировать мусульманскую литературу…»[2264] . Но Шаумян, как «безусловно» армянский «национальный деятель»[2265] , имел по этому вопросу собственное видение. Пользуясь тем, что центральное правительство, будучи само в крайне шатком положении, не могло навязать ему свою волю, в отношении мусульман он решил действовать самостоятельно.

Бакинская резня: как город «освобождали» от большинства населения 

30 марта – 2 апреля в Баку было произведено организованное подавление тюркских общественно-политических сил и населения, которые, не имея собственной военной силы, стихийно пытались оказывать сопротивление. Цель дашнакско-большевистского альянса, который еще не окончательно монополизировал власть[2266] в городе, заключалась в устранении опасного конкурента – партии Müsavat. А для этого требовалось подорвать его социальную базу, то есть, уменьшить, подавить и полностью подчинить[2267] себе тюркское население. Ведь, согласно официальной версии Бакинского правительства, его противники из числа мусульман опирались «на значительные массы обманутых народных масс»[2268] . «Советская власть в Баку все время висела в воздухе благодаря сопротивлению мусульманских националистических партий»[2269] , – так позже объяснял Шаумян устроенное в городе побоище. 

В нем приняли участие более 20.000 человек[2270] . Против тюрок применялись броневики[2271] , артиллерия[2272] и боевая авиация[2273] . «В течение 4-х дней в городе был буквально ад»[2274] , – вспоминал впоследствии местный деятель либерально-центристской партии кадетов Байков. 

«Бакинские события приобретают чрезвычайно большое значение для нас…,[2275] – констатировал в разгар столкновений, 31 марта, доктор философских наук Лейпцигского университета и видный деятель Дашнакцутюн Хорени. – Баку может стать нашей обителью или могилой нашей свободы»[2276] . 

Карательными операциями руководили Шаумян[2277] , член Комитета революционной обороны Баку Корганян и один из высших лидеров Дашнакцутюн Зорьян-Ростом[2278] .

По свидетельству старшего сына Шаумяна, Сурена[2279] , который был непосредственным участником тех событий и «верным помощником отца»[2280] , столкновения были спровоцированы Армянским национальным советом, который формально объявил о своем «нейтралитете». Один из первых советских исследователей бакинской резни Фаермарк (Сеф)[2281] , изучавший те события спустя 8-9 лет по многочисленным архивным документам[2282] , привел в своем историческом труде подтверждения слов Сурена. Из опубликованного им материала следует, что вечером 30 марта, уже после начала побоища, представитель Армянского национального совета Тер-Захарьян заверял деятелей Müsavat и Мусульманского национального комитета: «У нас ничего общего с ними [большевиками] нет». Этот армянский эмиссар был направлен к мусульманам, чтобы обсудить вопрос о «совместном выступлении… против большевизма». Только утром следующего дня, как свидетельствовали тюркские деятели, они «узнали, что нас обманули»[2283] . В дополнение к этому Фаермарк, который будучи украинским евреем-коммунистом уж точно не имел особых симпатий к мусульманам, отмечал: «…Армянский национальный совет попытался развязать национальные инстинкты [своих соплеменников], провоцируя массы на организацию резни тюркской городской бедноты»[2284] . Исследователь констатировал и усилия «дашнакских руководителей использовать мартовские бои для резни тюркской бедноты…»[2284] . Это подтверждал сын Шаумяна, по свидетельству которого, дашнакское участие «в значительной степени ознаменовалось погромами и пожарами»[2285] . Он отмечал, что дашнаки стремились к «полному избиению [истреблению] мусульманской бедноты»[2286] .

«Большевистско-татарское столкновение начинало приобретать характер национального столкновения, причем против татар, кроме большевиков, выступали все большие массы армян», – свидетельствовал Байков. Будущий заместитель главы Советского Союза Микоян, тогда находившийся в Баку, с удовольствием вспоминал: «Тюрки все время отступали и предлагали перемирие»[2287] . Но они были подавлены при решающем участии дашнаков[2288] и «армянских национальных частей»[2289] . «…Была среди них известная часть, которая руководствовалась… лишь зоологическою, националистическою, ненавистью»[2290] , – признавал сын Шаумяна.

Русский государственник Байков, обычно негативно относившийся к тюркам и симпатизировавший армянам, позже писал: «Огонь судовой артиллерии становился все сильнее и разрушительнее; артиллерия большевиков била на выбор; один за другим сносились здания, особенно дорогие в глазах мусульман: большая мечеть "Джума", дом мусульманского благотворительного общества, редакция и типография стариннейшей газеты "Каспий" (татарофильской, но выходившей на русском языке), дома богачей-татар. Начались пожары. Положение татар все ухудшалось и, наконец, они дрогнули: начался массовой исход татар из города в окрестности. Несчастное население татарских частей города, бросая имущество на произвол судьбы, спешило уйти из-под убийственного огня артиллерии и пулеметов и скрыться где-нибудь в окрестностях»[2291] .

«Разгром противника был полнейший»[2292] , – торжествовал Шаумян. Последующие три дня[2293] армянская солдатская масса не прекращала резню беззащитного мусульманского населения. Одно из кавказских изданий Дашнакцутюн сообщало: «Тюрки сильно побиты. Противостоять они не в состоянии. По улицам фургонами собирают трупы»[2294] .

По данным британской BBC, «5 апреля значительная часть города была еще в огне, а улицы заполнены убитыми и ранеными, которые практически все были мусульманами»[2295] . 

Наиболее массовые убийства и разрушения происходили[2296] на очень небольшой территории, в самом сердце исторического Баку – в районе Крепости (теперь это Старый город İçərişəhər), и на шести примыкающих к ней с севера улицах (совр. İstiqlaliyyət, Azərbaycan prospekti, Mirzə İbrahimov, Şəmsi Bədəlbəyli, Dilarə Əliyeva, Çingiz Mustafayev, Mirzə Ağa Əliyev). В двух тогдашних поселках Bülbülə и Qışlaq (Keşlə), к северо-востоку от Крепости, «4 тысячи татар попытались оказать сопротивление. Против них выставили бронемашины, и с помощью гидропланов [самолеты, взлетавшие с морской поверхности] и бомб толпы были рассеяны»[2297] . 

Армянская поэтесса Есаян, уроженка Стамбула, изучавшая литературу и философию в Сорбонне, принимала активное участие в этих событиях. Месяц спустя она охарактеризовала произошедшее, как армянскую общенациональную победу. Поэтесса подчеркивала, «то воодушевление, ту храбрость, благодаря которым нам удалось за короткое время разгромить врага»[2298] . По словам Шаумяна-старшего, участие армянских частей «придало отчасти гражданской войне [так он называл те события] характер национальной резни, но избежать этого не было возможности. Мы шли сознательно на это»[2299] . Через несколько недель он признал, что «пострадала масса бедных и бездомных мусульман»[2300] . В свою очередь, его соратник Тер-Габриэлян, находившийся в те дни на юге России, отмечал, что массы русских беженцев «в один голос говорят – в Баку идет армяно-татарская резня и что эта резня создана армянами»[2301] . Американский генерал Харборд, посетивший регион год спустя, назвал случившееся именно «резней»[2302] . Через два года после описываемых событий ему вторил один из руководителей советского Азербайджана Соловьев: «…в [19]18 году мусульмане при большевиках были перерезаны армянами…»[2303] . А первый премьер Армении Качазнуни лишь аккуратно признавал: «имело место избиение мусульманского населения»[2304] . 

Шаумян оценивал количество убитых в 3000 человек[2305] . Востоковед из балтийских немцев фон Менде, современник этих событий, указывал численность погибших мусульман в 12.000[2306] . «Как велики были потери, понесенные татарами во время "мартовских дней"? Официального их подсчета никогда не было сделано, да это и вообще представлялось бы невозможным»[2307] , – отмечал в своих воспоминаниях уже упоминавшийся Байков. 

Потери армянских частей убитыми и ранеными составили шесть офицеров и 60 солдат[2308] . Почти все они – выходцы из других регионов Кавказа[2309] . 

Байков свидетельствовал: «Исход татар, начавшийся еще в самые дни мартовских событий, обратился в поголовное бегство. Татары, спасшие свою жизнь, боялись за свою свободу, ибо большевики принялись массами арестовывать татар…»[2310] .

Бакинская резня стала переломным моментом в отношениях южнокавказских мусульман с армянами. То был первый случай в регионе, когда истреблялись тысячи безоружных гражданских лиц исключительно по причине их этнической принадлежности и вероисповедания. И уничтожались они представителями другой этно-религиозной группы – потомками недавних переселенцев из Турции и Персии, которые теперь повсеместно претендовали на земли, столетиями принадлежавшие мусульманскому населению. Весть о бакинских событиях, распространившись по всему Кавказу, поставила крест на попытках примирения и послужила последней искрой пожарища межнациональной войны.

Но местным большевикам это было на руку. Подчинив бакинских тюрок руками своих соплеменников, Шаумян победно провозгласил: «Теперь Советская власть восторжествовала; теперь мало кто осмелиться выступить против идеи советской власти»[2311] . А чтобы не осмелились, под руководством нового министра (комиссара) юстиции Кариняна[2312] , который три года спустя займет такую же должность в Советской Армении, была создана Следственная Комиссия. Ее возглавил еще один армянин – Тер-Оганян[2313] . «Хватали людей, сажали в тюрьмы и расстреливали»[2314] .

Укрепление армянско-большевистского альянса

Один из первых советских исследователей бакинской резни Фаермарк (Сеф)[2315] , изучавший те события спустя 8-9 лет по многочисленным архивным документам[2316] , называл произошедшее «мартовским переворотом»[2317] и «захватом власти»[2318] . Еще накануне, 15 марта, Бакинский Совет объявил о необходимости «дальнейшего усиления и укрепления советской власти»[2319] . И сразу после разгрома мусульман[2320] , в апреле 1918, большевики образовали в Баку полностью свое правительство[2321] под председательством Шаумяна[2322] . Оно поддерживало[2323] тесное взаимодействие с городским Армянским национальным советом. 

Дашнаки, хотя и желали стать частью нового правительства[2324] , в итоге формально в него не вошли. Это было сделано специально в пропагандистских целях – на фоне обвинений после тюркской резни в адрес Шаумяна в том, что он потакает дашнакам. «Партия дашнакцутюн, как национальная, не могла быть допущена в советское правительство, правительство интернациональное»[2325] , – гласила официальная версия. Шаумян говорил, что не нужно подчеркивать «неизбежно национальную окраску»[2326] советской власти Баку. Но, руководство местного отделения Дашнакцутюн продолжало плотно взаимодействовать с большевиками[2327] , а левая дашнакская фракция вообще стала сателлитом Шаумяна. «…Власть, которая существует здесь, создана нами»[2328] , – заявлял дашнакский активист Нуриджданян. Через три месяца после образования правительства лидер бакинских дашнаков Мелик-Еолчиянц (Еолчян)[2329] отмечал: «Мы не гнались за министерскими портфелями. Мы работали и помогали руководящим партиям [имеются в виду большевики и союзные им другие левые силы], и будем продолжать работать…»[2330] . 

Взаимодействие дашнаков с большевиками было взаимовыгодным[2331] : лидеры Советской России считали Баку своим городом и получали оттуда нефтепродукты, но реально город контролировали дашнаки, особенно учитывая их доминирование в армейских частях и военном командовании. На плоды этого сотрудничества рассчитывало и высшее руководство кавказских дашнаков, находившееся в Тифлисе (подробно об этом будет сказано далее). Получали пользу и армянские вооруженные формирования, обосновавшиеся в Эриванской губернии. Один из генералов[2332] дислоцировавшегося там Армянского корпуса впоследствии пояснял: «…Защита Баку, притягивающая к этому пункту часть вражеских сил, облегчала общее военное положение Армении… Только большевики, располагавшие Каспийской флотилией, имевшей свою базу в Астрахани [на юге России], могли снабдить армян вооружением, снаряжением и продовольствием, необходимым для формирующихся частей [армянской армии] и для продолжения борьбы»[2333] . Одно из грузинских изданий, выходивших в Тифлисе, отмечало: «В Закавказье сегодня большевистская политика – это политика армянская»[2334] .

Несостоявшийся армянский захват Тифлиса

Хотя в ноябре 1917 на выборах во всероссийский парламент (Учредительное собрание) большевики получили на всем Южном Кавказе лишь 4.4% голосов[2335] , по свидетельству будущего вице-премьера СССР Микояна, «Бакинский Совет народных комиссаров [правительство] мыслился не только властью для Баку, но и высшей властью если не для всего Кавказа, то, по крайней мере, для восточного Закавказья»[2336] . Особое значение для реализации столь амбициозного плана имел захват административного центра региона – Тифлиса. 

Премьер Грузинской демократической республики Жордания свидетельствовал: «Армяне были очень недовольны огрузиниванием Тифлиса, превращением его в столицу Грузии. Долгое время они считали этот город своей неоспоримой собственностью… русские ушли, город должен остаться им»[2337] .

Первая попытка захватить Тифлис была предпринята Шаумяном и дашнакскими лидерами с ноября 1917[2338] по февраль 1918[2339] . 27 декабря глава Президиума Национального Совета Грузии и будущий премьер этой республики Жордания раскрыл большевистский план «насильственного захвата власти» с целью «захватить в свои руки руководство жизнью края»[2340] (то есть, всего Южного Кавказа). 

Показательно, что тифлисские большевики эту затею не поддержали[2341] . Даже глава центрального Советского правительства Ленин проигнорировал просьбы Шаумяна оказать поддержку его инициативе[2342] . Зато, армянскому предводителю кавказских большевиков активно содействовали его соплеменники – члены высшего регионального руководства Дашнакцутюн[2343] . Одним из главных партнеров Шаумяна в подготовке захвата Тифлиса являлся командир вооруженных формирований Армянского (Высшего) национального совета Тер-Минасян[2344] – будущий министр внутренних дел, глава Минобороны и фактически единоличный правитель[2345] независимой Республики Армения. 

Особая роль в захвате административного центра Южного Кавказа отводилась армянским подразделениям, которые планировалось стянуть со всего региона. «Эти силы должны были сжаться в кулак и вместе с большевиками[2347] (под предводительством Шаумяна и армянских командиров[2346] ) взять власть»[2347] . В качестве «локомотива» планировалось использовать армянский полк[2348] , который базировался в самом городе. Помимо него, там собралось около 40.000 армянских беженцев из Турции[2349] . 

«Взятие Тифлиса… воспринималось как антигрузинский шаг и победа преимущественно не столько большевиков, сколько в первую очередь – армянского фактора»[2350] . Современный ереванский исследователь отмечает, что именно в этом контексте «решалась судьба основного вопроса – национально-политического интереса армян»[2351] . В начале 1918 одно из грузинских национальных изданий предупреждало: «Может случиться, что, присоединившись к бежавшим [с фронта] частям, армяне провозгласят Шаумяна национальным лидером. Во всяком случае, мы должны быть осторожны, что под знаменем [большевистского] интернационализма поднимут голову те крайние шовинисты, которые вместе с Шаумяном, видимо, мечтают создать "Великую Армению"»[2352] . Грузинские национальные круги расценивали планы Шаумяна, как «узко националистическую мечту»[2353] .

Еще накануне тюркской резни, 15 марта, Бакинский Совет объявил, что «Баку нужно превратить в опорный пункт для борьбы за советскую власть Закавказья… распространить свое влияние и свою мощь на всю территорию Закавказья»[2354] . Грузинский министр внутренних дел Рамишвили прекрасно осознавал, что «захват власти большевиками в Баку является началом развернутого похода на Тифлис для захвата власти во всем Закавказье»[2355] . По замыслу Шаумяна, именно посредством полного подчинения Баку «Закавказье вступало в полосу активной борьбы за советскую власть»[2356] . Как рассчитывали большевики, далее «предстояла жесточайшая борьба с объединенными силами тюркско-грузинской контрреволюции»[2357] (контрреволюционерами они называли любые силы, в том числе левые партии, которые отказывались им подчиниться). Поэтому сразу после разгрома мусульман и закрепления дашнакско-большевистского альянса в Баку туда «стали прибывать через Астрахань [российский город, расположенный на реке Волга, которая впадает в Каспий] морем артиллерия, пулеметы, воинские части и все необходимое для ведения военных действий. Одновременно шла и усиленная мобилизация среди христианского населения…»[2358] . 

Тогда же армянские части, подчинявшиеся Армянскому национальному совету Баку, «как самостоятельные боевые единицы»[2359] были официально включены[2360] в состав Красной гвардии советского правительства города. Но их командиры остались прежними[2361] , как и национальный состав[2362] . Один из их военачальников свидетельствовал: «Только знамя было большевистское, на деле 95 процентов солдат и почти 100 процентов офицеров были армяне»[2363] . «…Эта армия, числясь советской армией, находилась под очень большим влиянием Армянского национального Совета… Армянский национальный совет пользовался большим влиянием, чем наше военное командование, наша верхушка»[2364] , – свидетельствовал сын Шаумяна. Он откровенно называл это воинство «дашнакской армией»[2365] , и отмечал, что «большинство местной красной армии было дашнакским»[2366] . Тем более, по его словам, командный состав состоял «в большинстве из дашнаков и дашнакствующих[2367] ». И в целом «стратегия была национально-армянская»[2368] .

В апреле 1918 бакинские войска начали активные военные действия с целью установления «советской» власти в других районах Азербайджана[2369] . Как отмечал один из армянских генералов, «армии было предназначено маневрировать в стране с исключительно мусульманским населением»[2370] (хотя в отдельных местностях имелись армянские вкрапления). Поэтому основная тактика «установления советской власти» сводилась к уничтожению мусульманских сел, провоцированию «армянских восстаний» и армяно-азербайджанских столкновений[2371] . «Население армянское, издавна враждовавшее… с татарами, присоединилось к большевикам»[2372] , – свидетельствовал Байков. Преобладание в армии армян «неизбежно приводит в отдельных случаях к эксцессам, жестокостям и насилиям»[2373] , – признавал военный министр бакинского правительства. «Комсостав, состоявший в большинстве из дашнаков и дашнакствующих, вел себя вызывающе и провокационно в отношении местного тюркского населения. Развивались мародерство, грабежи, что усугублялось плохим снабжением»[2374] , – вспоминал впоследствии сын Шаумяна. 

Продвижение бакинских войск вглубь Азербайджана под командованием дашнакских офицеров сопровождалось массовой резней мусульманского населения и изгнанием десятков тысяч коренных жителей. В районе Шемахи, расположенной на расстоянии чуть более 100 км к северо-западу от Баку, «почти полностью были разрушены 58 деревень». А на северо-востоке Азербайджана, в окрестностях Губы, «были сожжены 122 деревни». В самой Губе «бесновавшаяся солдатня за один день лишила жизни 2000 жителей города и разрушила 150 домов в его центре»[2375] . 

По свидетельству Байкова, «Большевики проповедовали поход дальше, вглубь Закавказья, занятие не только татарских провинций, но и всей Грузии»[2376] . Однако вначале Шаумян планировал, при поддержке армянского населения, захватить город Елизаветполь (совр. Гянджа на северо-западе Азербайджана в теперешних его границах). «Нужно торопиться в Елизаветполь, чтоб там, а затем и дальше вызвать восстание армян. Это повлияет и на грузинское крестьянство…»[2377] , – писал Шаумян 24 мая. Из Елизаветполя он собирался продвигаться к Тифлису[2378] (от Гянджи до Тбилиси около 200 км). Занять этот город своего детства и юности Шаумян снова рассчитывал при поддержке тамошних деятелей Дашнакцутюн[2379] , которые сохраняли связь с большевиками. «Дашнаки действуют всецело по нашим указаниям»[2380] , – сообщал Шаумян в Москву. С его же слов известно, что активисты этой партии в Баку поддерживали связь с представителями дашнакского руководства в Тифлисе[2381] . Последние, согласно архивным документам, были «готовы поднять восстание, если у бакинцев достаточно сил, чтобы победоносно двинуться через Елизаветполь»[2382] . 

Как раз в то время, когда на юге Эриванской губернии решалась судьба будущей армянской столицы[2383] , далеко оттуда на южной окраине Тифлисской губернии почти весь май[2384] чего-то выжидал Армянский отдельный ударный полк, численностью до 5000 человек[2385] . На некоторое время он даже зачем-то переместился на расстояние до 20 км от самого Тифлиса[2386] . А командовал им легендарный партизанский предводитель Андраник – один из самых опытных и талантливых армянских боевых генералов. Незадолго до прибытия на юг Тифлисской губернии он с симпатией высказывался о большевиках[2387] , а буквально через полтора месяца публично объявил Шаумяну о своем добровольном подчинении советской власти[2388] .

23 мая Сталин цитировал видного деятеля центрального руководства Дашнакцутюн: «Тифлис в волнении, армяне вышли из состава министерства, рабочие и крестьяне организуют демонстрации против правительства…»[2389] . Через неделю Шаумян заявил: «Объявление независимости Грузии… – это новая попытка предательства по отношению к соседнему с Грузией армянскому народу, невероятнейшее, бестыднейшее предательство»[2390] . 

6 июня бакинские войска получили приказ о наступлении на Елизаветполь (Гянджу)[2391] . Комиссар по военно-морским делам Корганян стращал солдат, в случае поражения, «поголовным истреблением армянского трудового народа»[2392] и призвал их поднять красное знамя над Тифлисским дворцом. Один из видных активистов бакинского Дашнакцутюн говорил через полтора месяца: «Уверенность в победе была так велика, что они рассчитывали дойти до Тифлиса»[2393] . То есть, захват столицы Грузии казался вполне реальной затеей, с последующим установлением там «советской» власти, опирающейся на армянские части и поддержку тифлисских лидеров Дашнакцутюн. Но тут обстоятельства резко изменились.

Как армяне лишились Баку и Тифлиса одновременно

С начала июня «между Турцией и Германией началась своеобразная гонка: кто быстрее доберется до Баку…»[2394] , – отмечает современный армянский исследователь. 8 июня Сталин сообщил Шаумяну: «…Возможно, что нам придется уступить немцам в вопросе о Грузии… Немцы, соглашаясь оставить за нами Баку, просят уделить некоторое количество нефти за эквивалент. Мы эту "просьбу", конечно, можем удовлетворить. Ваши успехи радуют нас, но мы хотели, чтобы, во избежание осложнений с немцами, вы не шли дальше Елизаветполя, т.е. не вторгались в пределы Грузии, независимость которой официально признана Германией»[2395] . Русский офицер, тесно связанный с британцами, но некоторое время воевавший на стороне советского бакинского правительства, утверждал, что «большевики предложили сдать Баку туркам, но удержать власть в своих руках, что им было гарантировано немцами…»[2396] .

Еще 14 мая, на фоне угрожающих действий большевиков и дашнаков, Грузинский национальный совет в Тифлисе принял решение просить Германию о покровительстве[2397] . 10 июня в этот город вошли немецкие войска[2398] . Одновременно Турция, союзница Германии, направила в сопровождении немецких советников[2399] крупные силы в сторону Баку[2400] . 

Тогда же[2401] на Кавказ прибыли военный министр Османской империи Энвер-паша и фактический начальник турецкого Генштаба немецкий генерал фон Сект[2402] (впоследствии, анализируя опыт 1914-1918 и личные впечатления от военных действий на гигантских просторах Европы, Малой Азии и Кавказа, он заложил основы германской стратегии и тактики маневренной войны, которую применил вермахт с началом Второй мировой войны[2403] ). 

27 июня – 1 июля бакинские войска, до того «легко и победоносно»[2404] продвигавшиеся на запад, потерпели сокрушительное поражение от турецко-азербайджанской армии[2405] в центральной части Азербайджана (в его теперешних границах). «…Один батальон изменил [совершил предательство] и в результате было поражение…, – вспоминал впоследствии бакинский деятель Дашнакцутюн Миракян, находившийся в то время на фронте. – Противник обошел нас, и мы понесли неисчислимые потери»[2406] . «Гибель ¾ [рядового] состава, растерянность командного состава вынудили»[2407] отступать, – оправдывался армянский начальник Генштаба[2408] бакинских войск. 

В самый разгар этих драматических событий, 30 июня, глава Советского государства Ленин писал Сталину, который находился на юге России: «…Немцы согласны принудить турок прекратить военные операции… Обещают не пускать турок в Баку, но желают получить нефть… Обратите сугубое внимание на это сообщение и постарайтесь передать его Шаумяну поскорее, ибо теперь есть серьезнейшие шансы удержать Баку. Часть нефти, конечно, мы дадим»[2409] .

Резервы, на которые рассчитывали в бакинских войсках, из Баку присланы не были, как и снабжение едой, водой, медикаментами и боеприпасами[2410] . Несмотря на непрерывные запросы в Москву, не было и долгожданной помощи из Советской России[2411] . Более того, 30 июня Сталин даже «распорядился Баку хлеб не отправлять»[2412] . 

После 2.5 недель отступления, 19 июля, заместитель военного министра бакинского правительства докладывал в Москву: «Армия сильно деморализована. Из 12 тысяч красноармейцев… осталось не более 4-4,5… Недостаток пополнения грозит катастрофой всей армии»[2413] . 

А дальше вообще стали происходить очень странные вещи. По свидетельству будущего заместителя главы Советского Союза Микояна, который тогда был политработником в одной из армянских частей, командующие войсками дашнакские офицеры начали, под предлогом болезни, уходить с фронта, бросая своих подчиненных.[2414] Те же командиры, по словам Микояна, после первого отступления вместо того, чтобы закрепиться на новых позициях, отдали войскам приказ «двигаться в сторону Баку». И это при том, что армянские части находились уже на большом расстоянии от наступающей турецкой армии. Микоян решил, что дашнакские офицеры «уже давно за моей спиной договорились о сдаче фронта» (он сообщил об этом Шаумяну, требуя наказать виновных, но никаких разбирательств не последовало). Внезапное бегство с фронта дашнакских командиров, порой с некоторыми своими частями[2415] , подтверждали сын Шаумяна и находившийся на фронте военный комиссар по делам Кавказа Петров. 

Началось паническое и беспорядочное отступление бакинских войск. Оно сопровождалось массовым дезертирством и бесчинствами разбегавшихся солдат в отношении мусульманского населения. Командир одного из батальонов доносил бакинскому правительству: «…Мародерство, изнасилование женщин, подчас молодых подростков…»[2416] .

«…Результатом было поражение»[2417] , – заявил 25 июля прибывший с фронта активист Дашнакцутюн. Не выражая позицию руководства своей партии, он обвинил в этом советское бакинское правительство[2418] . Но сын Шаумяна был уверен, что крах фронта произошел в результате предательства Армянского национального совета и партии Дашнакцутюн. По его мнению, они решили отказаться от поддержки слабеющей советской власти в Баку и переметнуться на сторону Великобритании[2419] .

25 июля Дашнакцутюн, совместно с другими партиями, не имевшими представительства в правительстве, выступил за приглашение в Баку британского военного контингента из Персии[2420] . Шаумян-старший обвинил их в предательстве (и на следующий день, отчитываясь перед Лениным и Сталиным, особенно сокрушался по поводу «явного предательства»[2421] дашнаков). Очень эмоционально, почти театрально, он объявил, что вместе со своими соратниками отказывается от власти[2422] , хотя представители руководства Дашнакцутюн упрашивали «наших товарищей большевиков» остаться. 

Еще через два дня объединенные силы Турции и Азербайджанской Демократической Республики подошли к Баку[2423] . В ночь с 28 на 29 июля армянский начальник Генштаба «сообщил Армянскому национальному совету, что через три-четыре часа турки займут Баку, и поэтому он предложил поднять белый флаг»[2424] , – вспоминал позже Микоян, со слов Шаумяна. Армянский национальный совет потребовал от бакинского правительства «дать приказ фронту поднять белый флаг». «Создавалось впечатление, будто город уже захвачен турками»[2425] , – подтверждал британский генерал Данстервилль, следивший из Северной Персии за событиями в Баку по оперативным донесениям своих людей. Шаумян, не имевший точных сведений о ситуации на пригородной линии фронта, полагал, что первыми капитулировали именно армянские части[2426] . 30 июля самые авторитетные дашнакские командиры, находившиеся в Баку, «свидетельствовали о неизбежности сдачи города и необходимости отправки мирной делегации»[2427] . «В ту же ночь партия Дашнакцутюн… решила утром выкинуть белый флаг и наметила состав мирной делегации…»[2428] . 

31 июля Шаумян, обвиняя своих соплеменников в «безусловном предательстве», а дашнаков «в деморализации войска», решил с основными силами большевиков бежать по морю в Советскую Россию[2429] (в сентябре 1918 он и 25 его соратников были расстреляны[2430] на территории теперешнего Туркменистана; 23 из них захоронены близ бакинского поселка Говсан). 

В результате этой летней драмы 1918 «тифлисская» и «бакинская» опции Дашнакцутюн полностью обнулились. Но до тех пор, пока казались реальными планы дашнакско-большевистского захвата Тифлиса, и сохранение, с опорой на армянские войска, советской власти в Баку, национальные лидеры армян не спешили определяться с местоположением центра своей будущей государственности.

Эривань – не хотелось, но забрали то, что осталось

Хотя власть в этом губернском центре была захвачена в феврале 1918 дашнакскими вооруженными формированиями[2431] , до конца мая Эривань не рассматривалась в качестве бесспорно «армянской столицы». В интервале между 11 и 20 мая Хатисян, как один из представителей Дашнакцутюн, принял участие в переговорах с турками в Батуми, совместно с делегациями грузин и азербайджанцев. Потом он вспоминал, что там зашел неформальный разговор об «армянской территории». Отмечалось, что ее «главным городом» «должен быть сел. Вагаршапат (Эчмиадзин)», где размещается престол Католикоса всех армян. А «Эривань должен перейти к Азербайджану». Хатисян поясняет, ссылаясь на азербайджанских делегатов, «что Эривань – татарский город и мусульмане им не простят уступки этого города армянам»[2432] . 

Показательно, что никаких бурных протестов по поводу того, что «Эривань – татарский город» со стороны дашнакских делегатов не последовало. С ноября 1917 по июль 1918, то есть, в течение всего периода, пока казалось, что у армян имеются шансы закрепиться в Баку и/или в Тифлисе, Эривань рассматривалась руководителями Дашнакцутюн лишь как самая южная в регионе военно-логистическая база[2433] . А ее ценность для них определялась в контексте борьбы за Баку и Тифлис, которые воспринимались приоритетными на роль кавказского «центра армянства».

Только в результате неблагоприятного для дашнаков стечения обстоятельств избранию Эриванской губернии в качестве «национальной территории»[2434] , как отмечалось выше, способствовали географический и демографический факторы. Она находилась ближе к северо-восточным окраинам Турции, чем другие кавказские губернии. Поэтому именно в ее пределы устремились отступавшие с юга-запада основные армянские части развалившейся Русской армии. По той же причине в Эриванской губернии оказалось большинство мигрантов – турецких армян. «…Беженцы все скопились в Эриванской губернии»[2435] , – отмечал Хатисян. «Беженцы из Вана, Алашкерта, Басена… десятками и сотнями тысяч наводнили уезды русских армян»[2436] , – вспоминал Качазнуни. Летом 1918 их численность составила, по меньшей мере, 600.000[2437] . Это значительно повысило долю армян среди населения губернии.

Но, даже получив явный демографический перевес, армянское руководство настолько «дорожило» национальной столицей, что, когда наступавшие турецкие войска появились «под носом у Еревана»[2438] дашнаки 19 мая приняли решение о его срочной сдаче противнику. Об этом моментально было объявлено публично, даже зачитан соответствующий приказ Главнокомандующего армянскими войсками. Недавние узурпаторы власти в Эривани поспешно вспомнили о ликвидированной городской думе (муниципальный парламент), в которой имелись представители местного тюркского населения. Этот орган экстренно восстановили. На мусульманских депутатов была возложена миссия уведомить турецкое командование о сдаче города[2439] .

Лишь неожиданное стечение обстоятельств оставило Эривань армянам. Османские генералы, чрезмерно уверенные в своих силах, допустили ряд просчетов в управлении войсками. Как следствие, за счет грамотного маневрирования и концентрации армянских частей[2440] , 23-27 мая[2441] , в ходе «стихийно начавшейся»[2442] «Сардарапатской героической битвы»[2443] , бывшим офицерам Русской армии[2444] удалось остановить продвижение турок к Эривани[2445] . По свидетельству тогдашнего «диктатора» армянских территорий губернии Манукяна, если бы османы «продержались еще 5-6 часов, мы бы проиграли, потому что у нас совсем не осталось патронов»[2446] .

Это – единственная относительно крупная победа армянской армии за все время ее существования (1918-1920). В современной Армении Сардарапатское сражение превозносится, как эпохальное событие. На месте битвы возведен огромный мемориальный комплекс, являющийся главным историко-этнографическим музеем страны. Но непосредственный участник того сражения, офицер 5-го Армянского стрелкового полка Хнцзорян (Яблоков), впоследствии отмечал, что «значение Сардарабадской армянской победы на ход – и на исход – войны было очень невелико». Причем, единственную ее тактическую ценность он усматривал в том, что «Она лишь задержала на один или два месяца турецкую оффанзиву [наступление] на Баку»[2447] . Современный армянский историк конкретизирует: эта битва «помешала реализации основной программы Турции – достичь Баку…»[2448] . Странно. Ведь официальная армянская пропаганда утверждает, что единственная задача тех военных действий заключалась в обороне столицы создаваемого национального государства (естественно, помимо святой цели по спасению самого древнего и великого народа от очередного геноцида звериных турецких хищников).

В начале июля армянские войска, отступившие из Восточной Анатолии, вошли в бывший губернский центр. На Западе Эривань еще не воспринималась в качестве армянского города. Поэтому ряд европейских изданий, как например британская The Scotsman, опубликовали новость о вступлении туда войск под заголовком: «Армяне оккупировали Эривань»[2449] .

Однако дашнакское руководство, в большинстве своем состоявшее из уроженцев Грузии[2450] , провозгласив в Тифлисе 31 мая[2451] создание своей республики[2452] (уже после самих грузин и азербайджанцев[2453] ), не спешило с переездом в Эривань. И это несмотря на то, что как утверждал в то время британский генерал Данстервилль, отвечавший за обеспечение британских интересов на Кавказе, «грузины искренне ненавидят армян»[2454] ; бакинский деятель либерально-центристской партии кадетов Байков подтверждал «взаимную нелюбовь грузин и армян»[2455] ; об антагонизме «между грузинами и армянами»[2456] свидетельствовал и старший сын Шаумяна, а также один из самых видных армянских общественно-политических деятелей начала ХХ в. Ишханян[2457] . Но все равно, даже после прибытия в Тифлис 10 июня германских войск, которое окончательно закрепило статус этого города в качестве столицы Грузии, правительство Республики Армения и Высший национальный совет не спешили оттуда уезжать[2458] . Они оставались там аж до 17 июля[2459] (для сравнения: азербайджанское правительство, образованное в Тифлисе 28 мая, переехало в Гянджу еще 16 июня – и это несмотря на то, что тогда к этому городу продвигались дашнакско-большевистские войска). И то, переезд состоялся под давлением соплеменников в Эривани[2460] .

«Многие дашнакские лидеры считали Тбилиси армянским и не стремились его оставлять, более того, они претендовали на большую часть территории Грузии»[2461] , – констатирует современный грузинский исследователь, основательно изучивший архивы тогдашнего Тифлиса.

Вместе с правительством Армении и членами Высшего национального совета в столице Грузии оставалось[2462] и «хорошо вооруженное, образцово дисциплинированное [армянское] войско»[2463] . Поэтому Шаумян в своей затее захватить Тифлис рассчитывал на помощь находившихся там дашнаков[2464] . Лишь когда стал окончательно очевиден провал его плана, лидеры Дашнакцутюн решили, наконец, покинуть столицу Грузии. 

И только после того, как 29-го июля дашнакские командиры советских войск и Армянский национальный комитет Баку окончательно уверились в невозможности удержать этот город, «1 августа в Эривани открылся Армянский парламент и образовалось первое правительство»[2465] (к членам первичного кабинета министров, сформированного еще в Тифлисе, добавился Арам Манукян[2466] , являвшийся армянским правителем Эриванской губернии до прибытия соратников из грузинской столицы). Чуть ли ни самый скрупулезный армянский исследователь того периода Зограбян обтекаемо поясняет, что формирование национального правительства в Эривани, хотя она и находилась под контролем дашнаков, откладывалось «по ряду веских причин»[2467] , о которых сам историк умалчивает.

Но даже после переезда из Тифлиса дашнакские бонзы чувствовали себя неуверенно в чуждой им столице. 6 августа представитель Армянского национального совета Баку Араратьянц[2468] посетил британского генерала Данстервилля, находившегося на севере Персии. Судя по записям последнего, одна из главных тем обсуждения – «Положение армян в Эривани»[2469] . К сожалению, в воспоминаниях генерал не раскрыл деталей. Он лишь сообщил, что приободрил своего визави: «Не может быть никаких сомнений в окончательной победе союзников и восстановлении армянского народа, и только это может дать вам надежду в столь мрачный час отчаяния»[2470] . Не случайно, 10 августа войска только что провозглашенной Республики Армения получили приказ «подготовить к упорной обороне подступы к г. Эривани»[2471] , хотя активные военные действия с турками закончились еще в начале июля. Объяснения причин «столь мрачного часа отчаяния» дал в своих воспоминаниях один из тогдашних руководителей Эриванского отделения Дашнакцутюн Саргсян. Он поясняет, что «от стен Еревана» и по всей губернии отдельные «армянские села и районы» находились в сплошном тюркском окружении. Поэтому «население Еревана пребывало в ужасе, ожидая ежедневного похода со стороны окрестных крупных и воинственных татарских сел… Это были поистине критические и трагически трудные моменты»[2472] .

Таким образом, выбор Эривани был отнюдь не очевидным. Лишь стечение множества обстоятельств регионального масштаба вынудило дашнаков сделать этот город столицей Республики Армения. Трагическая судьба сотен тысяч коренных тюркских жителей бывшего Эриванского ханства и Зангезура оказалась окончательно предрешена.