Представители армянского меньшинства пользовались привилегированным положением, особенно в качестве торговых агентов, при дворах правителей Эриванского ханства, в Персии и Османской Турции. Эриванские правители покровительствовали армянской церкви[110] . Французский миссионер подчеркивал в 1723, что, несмотря на свою малочисленность, армяне имели в Эривани четыре храма[111] . Такую же веротерпимость к ним проявляли и турки[112] , временно захватившие город[113] в сентябре 1724. Тогда армянский католикос отмечал: «от них нам христианам честь есть великая и покой, и обиды никакой нет…»[114] . Согласно донесению русского посла в Стамбуле от 1781, османские власти покровительствовали армянской церкви[115] и защищали ее.

Но это мирное сосуществование стало рушиться[116] с первых попыток экспансии Российской империи на Кавказ и оказания ей в этом активной помощи тамошним армянским меньшинством.

Наследие Золотой Орды: ислам, тюркизм, Москва 

Экспансия Москвы на мусульманский Восток началась в 1372, а с 1549 обрела откровенно империалистический характер[117] . Со взятием Эривани в 1827 количество захваченных и ликвидированных русскими тюркско-мусульманских государственных образований достигло 14: три в Поволжье, одно в Сибири, и 10 на Кавказе.

А ведь еще незадолго до начала этого стремительного продвижения в восточном и южном направлениях Москва являлась лишь частью улуса[118] (административно-территориальной единицы) огромной тюркско-мусульманской империи. Татары жили в Московском Кремле[119] . Художественные вкусы горожан в значительной мере определялись исламскими канонами[120] . Многие предметы одежды и вооружения, как и их названия, заимствовались у тюрок[121] . В Москве чеканились монеты с надписями арабской вязью, причем без ошибок, и с именами ханов[122] , а в местных церквях звучали моления[123] за их здравие. Иконы, шлемы и доспехи украшались поминанием «Аллаха»[124] . Восточное культурное влияние было настолько сильным, что в итоге пятая часть русского словарного запаса оказалась тюркского происхождения[125] . В 1520-х правитель Московии даже серьезно планировал назначить своим преемником тюркского царевича[126] . А выплачивать дань крымским татарам Московское царство официально перестало лишь в 1700[127] . Спустя всего 127 лет, с захватом Эривани, было почти полностью завершено русское завоевание Южного Кавказа.

Как же так вышло, что затерянный в лесных чащобах[128] небольшой[129] пограничный[130] городок-крепость[131] , построенный по польским лекалам мастерами с территорий теперешней Украины[132] , впервые вскользь упомянутый[133] в летописях за 90 лет до начала татарского владычества, подчинил себе всю тюркскую Евразию? Если отвечать коротко, то в значительной мере сами же тюрки и породили Московию. Как констатируют очень основательный казахстанский исследователь Акимбеков, «Без "татарщины" не было бы России»[134] .

А если разбираться в этом парадоксе чуть более развернуто, то необходимо хотя бы пунктирно рассмотреть знаковые вехи тюркско-русских взаимоотношений XIII-XVI столетий. Именно из этой межэтнической интеракции происходит российско-имперская государственность, и ее великодержавная идеология, одним из стержневых компонентов которой была идея экспансии на мусульманский Восток при взаимодействии с тамошними христианскими народами, и армянами, в частности. 

В конце 1250-х – в 1260-х[135] раскололась крупнейшая континентальная империя[136] в истории человечества, созданная Чингисханом. В западной ее части возникла держава с официальным наименованием «Улус Джучи»[137] , которая позже стала широко известной под названием «Золотая Орда»[138] . Она была преимущественно тюркской[139] . Общим обозначением тюркоязычного населения стал этноним «татары» – самого известного тогда тюркского племени[140] . Монголы составляли незначительное меньшинство[141] , и к середине XIV в. почти полностью ассимилировались[142] .

То было огромное государство[143] – самое большое в средневековой Евразии[144] . Его войска доходили до Польши[145] и Венгрии[146] . В XIII – первой половине XIV в. власть ханов распространялась (в совр. границах) почти на весь Казахстан, северные области Кыргызстана и Туркменистана, часть Узбекистана и Азербайджана, обширные территории Северного Кавказа, западные регионы России, Татарстан, Чувашию, Мордовию, Западную и Южную Сибирь, почти на всю Украину, Молдову, южную Румынию, частично Болгарию и Сербию[147] . То было последнее тюркское государство, объединявшее на одной территории предков основных современных тюркоязычных народов – азербайджанцев, казахов, узбеков, туркмен, казанских татар и башкир.

Западные районы теперешней России относились тогда к историческому региону «Северо-восточная Русь»[148] . Они были раздроблены на два десятка[149] полусамостоятельных административно-территориальных единиц – княжеств. Правившие в них князья с 1240-х[150] подчинялись ханской власти. Русские книжники, творившие в различных княжествах, были убеждены, что власть хана дана от Бога[151] . Поэтому она абсолютно законна[152] , и ей следует неукоснительно повиноваться[153] , причем, подчинение это – даже почетно[154] . А самого золотоордынского сюзерена подобострастно величали «цесарем»[155] или «царем»[156] – имперским титулом, который до того у восточных славян применялся лишь к правителям Византии и Священной Римской империи[157] . 

Князья жестко враждовали друг с другом[158] , в том числе непосредственно в ханской ставке, за доминирование в Северо-восточной Руси, и самое главное – за право взимать со своих соплеменников налоги[159] для монголо-татарского правителя[160] («выход», «царев сбор» русских летописей или «дань»[161] современных историков). Помимо локальных столкновений между княжествами, главным средством соперничества были частые попытки князей скомпрометировать друг друга[162] перед ханом и его окружением, подкуп[163] золотоордынских сановников, и каверзные интриги[164] в столице империи. Дискредитированные конкуренты лишались привилегированного статуса, а нередко и головы[165] . 

В домонгольскую эпоху Москва «не играла сколько-нибудь значительной роли в жизни Северо-Восточной Руси»[166] . В отличие от Киева, она не входила ни в число главных городов древнерусского государства[167] , ни в категорию ведущих церковных центров Руси[168] . Маленькое и слабое[169] Московское княжество, возникшее в 1282 (1293)[170] , вначале не относилось к развитым русским владениям[171] . «Московская Русь была небольшой, небогатой, редко заселенной страной»[172] . Казалось, ничто не предвещало[173] ее будущего стремительного взлета.

Лишь в конце 1290-х ханские стратеги стали использовать Москву, как один из «младших» городов[174] , в составе коалиции княжеств[175] для нейтрализации другого возвышавшегося русского владения. Это придало ей силы. Дополнительным фактором ее усиления послужило ослабление южных областей Северо-восточной Руси, в наибольшей мере пострадавших от татарских набегов во время установления золотоордынской власти. Это влекло за собой отток населения[176] в Московское княжество. «Географическое положение Москвы…, защищенной со всех сторон окраинными русскими княжествами, относительно далеко расположенной от татарских, литовских, немецких и шведских рубежей, делало ее для населения наиболее привлекательным краем во всей Руси»[177] . Воспользовавшись преимуществами географии, благоприятной демографической ситуацией и благосклонностью татар, в 1300-1303 московский правитель впервые сделал заявку на расширение своих земель[178] за счет соседей-соплеменников. Это только сильнее разожгло пламя внутри-русской вражды. Но ситуация резко изменилась после того, как в 1312[179] новым золотоордынским властителем стал хан Узбек.

Сегодня его имя хорошо известно лишь специалистам по средневековой истории Руси и тюркских народов, но мало, что значит для широкой аудитории. А зря. 45 лет правления этого хана и его сына (1312-1357[180] ), продолжавшего политику отца, во многом предопределили судьбы современных народов Восточной Европы, Центральной Азии и Южного Кавказа. Вот основные свершения Узбека, последствия которых повлияли на будущее сотен миллионов людей в перечисленных регионах и ощущаются до настоящего времени:

• Узбек сумел обеспечить политическую стабильность в Золотой Орде. В его правление она достигла наибольшего процветания и могущества[181] . Это способствовало расцвету международной транзитной торговли из Китая, через Туркестан, Поволжье, Кавказ, Крым и далее по Черному морю в Европу[182] . Поскольку основную массу купечества и административного аппарата Золотой Орды составляли мусульмане тюркоязычных городов Туркестана, особенно Хорезма[183] , на всем протяжении этого торгового маршрута возобладал тюркский язык[184] (при Узбеке монгольский вышел[185] из официального употребления). Именно в период правления этого хана тюркский стал основным языком[186] Золотой Орды. При активном участии представителей народов Туркестана, Поволжья, теперешнего Азербайджана[187] сформировалась общетюркская мусульманская культура[188] . Ее расцвет[189] пришелся на 1330-е – 1360-е гг. Все это способствовало образованию этнокультурной общности[190] предков современных тюркских народов России, Центральной Азии и Кавказа.

• Под воздействием суфийских проповедников из Туркестана[191] , Узбек превратил ислам, по крайне мере, де-факто[192] , в государственную религию[193] и активно ее распространял[194] . Особенно он покровительствовал суфизму[195] , который играл доминирующую роль[196] в исламизации тюрок. Все это ускорило и усилило обращение в новую веру предков поволжских и крымских татар[197] , башкир[198] , тюркских народов Центральной Азии[199] . Именно наследие Узбека, именовавшегося на золотоордынских монетах «Султан справедливый по милости Аллаха»[200] , в значительной мере обеспечило популярность суфизма[201] в Туркестане, Поволжье и Сибири вплоть до начала ХХ в. Но вместе с тем, религиозная политика этого хана имела огромные последствия для формирования будущей московско-российской государственности и ее имперской идеологии. До того, интеллектуальные и правящие элиты русских княжеств воспринимали монголо-татар просто как инородцев-язычников. Несмотря на то, что православная церковь имела при Узбеке официальное признание[202] , ханскую поддержку и всевозможные льготы[203] , именно с сообщений летописцев о его «вхождении» в «богомерзкую веру срацинскую[204] [мусульманскую]» в восприятии русских книжников начинается[205] противопоставление православия и «татарского» ислама. С 1380-х, под воздействием церковных авторитетов, этот муссируемый религиозный антагонизм стал одним из главных «скрепов» зарождавшейся в Москве имперской идеологии региональной экспансии.

• Восприняв ислам, Узбек отказался от заимствованной у Монгольской империи китайской системы[206] централизованного сбора и распределения ресурсов. Вместе с религией он перенял средневековую исламскую модель государственного управления[207] . А это означало делегирование, в качестве поощрения, принявшим ислам местным элитам[208] управленческих функций и широких полномочий, в том числе, наследственное пожалование сбора налогов в обмен за службу. Такое нововведение в рамках административной реформы 1320-х – 1330-х[209] создавало условия для децентрализации и сепаратизма[210] в случае ослабления верховной власти. В результате тюркское этнополитическое единство в лице Золотой Орды оказалось обречено. И оно действительно очень быстро распалось после смерти сына Узбека. В свою очередь, осколки империи, в виде враждующих друг с другом и слабых государственных образований, стали жертвой более монолитного и энергичного соседа, сумевшего не только заимствовать[211] , но и существенно развить[212] ключевые компоненты доисламской модели власти Золотой Орды. Таким ее наиболее успешным преемником стало Московское царство. Не случайно, как будет показано далее, институт российской монархии, преображенный при Иване Грозном, основывался на ханской легитимности золотоордынской традиции. А сам первый царь Московии ревностно добивался международного признания своего царского статуса в качестве равного тюркским преемникам Золотой Орды – ханам Крыма, Казани и Астрахани. Но еще большая ирония заключается в том, что именно при дворе Узбека предки самого Ивана Грозного по материнской линии добились небывалого до того политического веса и регионального влияния[213] . Созданная их отпрыском держава ко времени покорения Эриванского ханства поглотила уже около 75% бывших территорий Золотой Орды[214] .

• Российская империя поднялась на мощном фундаменте Московского царства. Оно же выросло из Московского княжества, которое окрепло и получило доминирование над другими землями Северо-восточной Руси именно благодаря Узбеку. В энциклопедическом справочнике, изданном государственным Комитетом информации и архивов Казахстана, подчеркивается: «В правление Узбека Султана Мухаммада заметно усиливается роль Москвы и московских князей на Руси. Узбек Султан Мухаммад поддерживал московских князей Юрия и Ивана Калиту…»[215] . Авторитетный казахстанский исследователь добавляет: «Именно в правление Узбека… были созданы условия для укрепления самостоятельности и экономического могущества Московского княжества»[216] . Российские историки подтверждают, что этот «Защитник мира и веры»[217] действительно делал ставку[218] на обоих братьев. Старший из них, Юрий Данилович, в 1317-1318 почти два года провел в ставке нового хана, как раз в период формирования его восточно-европейской политики. Узбек настолько проникся[219] к московскому князю, что даже выдал за него[220] свою сестру. Юрий вознамерился стать «единственным посредником»[221] между ханом и остальными русскими князьями. На родину он возвращался уже в сопровождении[222] крупного татарского отряда, у которого была задача подавить его тамошних соперников. Глава русской метрополии православной церкви, служившей важным инструментом политики Золотой Орды в Восточной Европе, чутко уловил ханские предпочтения и поспешил переехать[223] в третьесортную Москву. Такой шаг влиятельного священнослужителя резко выделил небольшое княжество[224] из числа русских владений Узбека. С того времени «наблюдается возвышение Москвы и статуса московских князей»[225] . Однако это вызвало бурную реакцию одного из соперников, и Юрий был убит[226] . Его брат, Иван Калита, путем доносительства и подкупа[227] , быстро сумел добиться особого расположения хана. И тот сделал его своей «правой рукой»[228] в русских делах. В 1328 Узбек официально повысил Калиту над владетелями других областей, провозгласив великим князем «всея Руси»[229] . Он стал там эксклюзивным представителем[230] золотоордынской власти. И к его сыновьям хан относился «с любовью»[231] . После смерти Калиты титул великого князя был пожалован его сыну[232] . Но самое главное: Узбек наделил своего московского фаворита прерогативой от имени ханской власти собирать налоги[233] со всей Северо-восточной Руси. А для этого нужны были чиновники и аппарат принуждения[234] . До появления монголо-татар у русских княжеств не было системы регулярного налогообложения[235] . Таким образом, Москва, под покровительством Узбека, получала возможность, пользуясь золотоордынским опытом, наработать собственную систему полноценной власти. Так «начался процесс строительства централизованного русского государства с самодержавной властью»[236] . Тем более, в это время в Москву стала переезжать тюркская знать[237] , которая интегрировалась в формирующуюся систему управления. Длительное участие в исполнении ключевых административных функций, в тесном взаимодействии с золотоордынскими чиновниками и знатью, позволило московским правителям заимствовать[238] элементы ханской модели властвования, а также образцы имперского дворцового и дипломатического этикета[239] . Не менее активно перенимались у татар передовые, по тем временам, технологии – по плавке чугуна, в печатном деле, сельскохозяйственные орудия, вооружения[240] . Более того, «у князя теперь оказывался под контролем значительный поток денежных средств и материальных ресурсов, которые собирались им в пользу Джучидов»[241] . При этом, обеспечивая интересы сюзерена, вассал имел право позаботиться и о себе. Москва получила еще одно огромное преимущество над более крупными русскими владениями. Сколько серебра, пушнины, зерна и скота оставалось у ее правителей[242] доподлинно знали лишь они сами и их ближайшее окружение. Это сделало Калиту «самым богатым среди всех русских князей»[243] . Не случайно, как раз в конце 1320-х – в начале 1330-х в Москве появились первые каменные здания[244] , а через десять лет город вообще был перестроен и расширен, и воздвигнут новый Кремль[245] . Параллельно, пользуясь протекцией «Защитника мира и веры», московский великий князь массированно расширял собственные владения[246] . Но на том благодать ханского покровительства не иссякала. Узбек не раз отправлял на Русь войска[247] для поддержания покорности остальных князей, некоторые из которых даже подверглись казни[248] . Их вотчины разорялись[249] , а население угонялось. Летописец одного из соперничавших с Москвой княжеств, повествуя о событиях времен хана Узбека, жаловался, что его военачальники «наъхавше многою силою велико насилие почаше творити»[250] . Причем, московское руководство, вызывая чувства мести соседних владетелей[251] , явно пособничало татарским притеснениям соплеменников[252] . А в ряде русских городов жаловались и на откровенное московское «насилованье» под покровительством хана[253] . Так руками его военачальников и сановников[254] , а в других случаях самостоятельно, Москва устраняла конкурентов. Одновременно население регулярно угрожаемых или опустошаемых русских областей уходило в благополучное Московское княжество[255] . Тамошний летописец второй половины XIV в. засвидетельствовал: после того, как Узбек возвысил Калиту над другими князьями «бысть оттоле тишина велика на 40 лет»[256] . В течение столь длительного, по тем временам, периода стабильности Москва быстро усиливалась[257] , подконтрольная ей территория расширялась[258] , население увеличивалось[259] , а соперники ослабевали. В 1333 кафедра митрополита (главы православной церкви) Киевского и всея Руси была уже на постоянной основе перенесена в Москву[260] . А в 1354 митрополитом был назначен представитель московской правящей элиты[261] . Вследствие всех этих событий Москва стремительно вырвалась вперед в борьбе за лидерство в консолидации Северо-восточной Руси. Именно за те самые 40 лет возникло ядро будущей Московской державы[262] . Один из наиболее авторитетных историков русского средневековья Греков признавал, что именно «в середине XIV в. главным центром Северо-Восточной Руси стала Москва»[263] . По оценкам российских исследователей, «Москва к концу XIV в. превратилась в политический и крупный экономический центр большого государственного образования»[264] . Подконтрольные ей земли теперь в несколько раз превышали по размерам[265] то, что она имела за десять лет до прихода к власти хана Узбека. Так происходила «закладка крепкого фундамента… будущего Московского государства»[266] . «Величием своим Москва обязана ханам»[267] , – пояснял один из основоположников русской исторической науки Карамзин. А современный американский исследователь заключает: «Превращение московских князей в великих князей Московских, а затем в царей всея Руси было в немалой степени результатом политики золотоордынских ханов».[268]

Именитые российские историки 2020-х гг., отказавшись от предвзятой советской концепции пагубного «монголо-татарского ига», стараются всячески обходить роль тюркско-мусульманских ханов в возвышении Москвы (ярким примером служит интервью[269] , данное в июле 2025 профессором Константином Ерусалимским профессиональному историческому YouTube-каналу Proshloe).

Зарождение русской империи и начало экспансии на мусульманский Восток 

После смерти сына хана Узбека в конце 1350-х Золотая Орда погрузилась в хаос и анархию[270] . «И бысть в Орде замятня велика»[271] , – писал русский летописец. Десятки претендентов на власть, люто вырезая соперников и их родственников, с бешенной скоростью сменяли друг друга[272] в золотой ханской юрте[273] . Ситуация в стране сильно усугублялась из-за целой серии крайне разрушительных явлений. Как раз в 1350-х в Китае вспыхнуло восстание против правившей там монгольской династии, а в Крыму и на Черном море разразилась война двух итальянских республик[274] за контроль над этим западным узлом международной торговли. В результате этих событий и борьбы за власть в самой Золотой Орде пролегавший через ее города[275] караванный маршрут из Китая в Европу пришел в упадок[276] . Доходы золотоордынских ханов и местной знати резко сократились[277] . Тогда же лишилась ханских льгот и русская православная церковь, что еще больше обострило и без того враждебное ее отношение к центральной власти[278] . А в разных частях Золотой Орды разгорелась ожесточенная схватка за ресурсы[279] . Она становилась все более кровавой на фоне начавшихся засухи и пожаров, вызванных изменением климата[280] . Ко всем этим напастям добавились эпидемии чумы, продолжавшиеся с 1345 по 1396[281] . В результате – огромная смертность, массовый отток населения, упадок хозяйства, опустение городов, голод[282] . В 1395-1396 разрушительный поход Тамерлана, «монарха, которому небеса спешат подчиниться»[283] , окончательно добил эту некогда могучую державу[284] .

«…Образование Московского государства… имело прямое отношение к падению государства Джучидов»[285] . Показательно, что именно на фоне углубляющегося кризиса в Золотой Орде в 1367 московский правитель «всех князей русских привожаше под свою волю, а которые не повиновахуся воле его, а на тех нача посегати…»[286] . Одновременно «окрепшая Русь… начинает усиливать свои агрессивные действия»[287] . В 1372, ровно через 15 лет после смерти сына и преемника хана Узбека, московские воеводы возвели крепость на землях мишарских татар[288] (один из субэтносов формировавшейся народности поволжских татар). То был первый случай экспансии Москвы на территорию тюрок-мусульман. Та крепость стала форпостом русской колонизации теперешних Республики Марий Эл и Чувашии[289] , а также дальнейшего продвижения Москвы в восточном и юго-восточном направлениях. А уже в 1376 московский великий князь организовал массированный поход[290] на территорию теперешнего Татарстана[290] . Этот регион занимал важное положение[291] в административной системе и транзитной торговле агонизирующей Золотой Орды. О стремлении Москвы уже тогда установить там собственный контроль свидетельствуют назначение своего наместника и учреждение таможни[292] на торговом пути, проходившим по реке Волге. Поход 1376 – знаковое событие, представляющее собой водораздел в московско-тюркских отношениях. Еще формальный вассал Золотой Орды впервые продемонстрировал военную инициативу против ослабшего сюзерена и провел крупную наступательную операцию на его территории.

В 1370-х Москва фактически вышла из повиновения[293] слабеющим и часто меняющимся золотоордынским ханам. Она все реже и в меньших размерах выплачивала «выход»[294] наследникам Узбека, что еще сильнее подрывало их экономическое положение[295] . К концу 1370-х «финансовые отношения Москвы и улуса Джучи… полностью прекратились»[296] . При этом Москва «продолжала собирать положенные налоги с остальных русских земель, но делала это уже в свою пользу»[297] . Как свидетельствовала летопись: «злата и сребра и богатьства много наплънися [наполнилась] земля Московскаа»[298] . «Накопленные ресурсы стали способствовать росту влияния Москвы, а ее усиление стало главным итогом политического хаоса в улусе Джучи»[299] .

Как раз в 1370-х[300] в Москве, впервые на территории Северо-восточной Руси[301] , началась чеканка собственных монет[302] . Первоначально они подражали золотоордынским монетам[303] уже покойных хана Узбека и его сына. Очевидно, периоды их правления считались в Москве эталонными. Почти в то же время русский язык из татарского заимствует слово «деньга», и другую финансовую терминологию, включая такие слова, как монетный «чекан» и «казна» («казначей»)[304] . Причем, «деньги» упоминаются только в источниках Московского великого княжества[305] . Все это – признаки растущего накопления материальных ресурсов, экономического подъема, выражавшегося в интенсивном развитии ремесла и внутренней торговли (для чего и понадобилась собственная монета)[306] .

Московское княжество «не просто стало доминирующей силой на русских землях, но и приняло на себя функции, которые ранее принадлежали улусу Джучи… Хорошо видно стремление русских князей копировать систему управления зависимыми территориями… Московское княжество уже было весьма эффективной организационной копией джучидского государства»[307] . 

В 1380 войска русских князей, объединенные Москвой[308] , нанесли поражение золотоордынской армии под предводительством узурпатора Мамая. Это событие вошло в историю под названием Куликовская битва. Символично, что в том сражении московский предок (Дмитрий Донской) первого «царя всея Руси» Ивана Грозного одолел его тюркского прародителя (по материнской линии – Мамая).

После этой победы Москва активизировала экспансию на восток[309] . В 1392[310] к ней официально переходят земли мишарских татар. В 1399 ее воеводы впервые берут Казань[311] , «и много бесермен и татар побиша»[312] . В 1431[313] Москва захватила сразу два княжества[314] , еще недавно входивших в состав Золотой Орды, и находившихся на территориях нынешних Татарстана, Чувашии и восточной Мордовии.

«Москва в первой половине XV в. начала держать себя активно в отношении к татарам, присматривалась к слабым сторонам татарской политической жизни и искала возможности использовать их в своих интересах. Московские дипломаты умели заключить союз с кем-нибудь из соперничающих ханов и с помощью такого своего союзника ослабить более опасного соседа»[315] .

К 1460-тым Золотая Орда окончательно раскололась[316] на ряд непрочных и недолговечных ханств и орд. Симптоматично, что именно тогда в русском языке вместо прежнего названия «Русь» получает распространение термин «Россия»[317] .

С 1460-х «московское правительство все чаще шло на открытый разрыв с правителями Орды»[318] . В 1460-е – 1480-е гг. Москва подчинила некоторые территории Приуралья и Западной Сибири[319] . Показательно на этом фоне, что в 1462 в Москву в первый раз прибыло посольство правителя Восточной Грузии, который называл себя «меньшим холопом» московского великого князя[320] . Очевидно, вести о его растущей мощи на Востоке достигли уже Южного Кавказа. В то же время Московия, как стали называть это княжество европейцы, начала регулярно устраивать походы на Казань (1467-1469[321] , 1478[322] , 1486-1487[323] , 1506[324] ).

В 1480 самый крупный из наследников золотоордынских ханов[325] задумал силой вернуть русских к покорности[326] . Но время было уже упущено. Два воинства подошли вплотную друг к другу[327] , но до широкомасштабного столкновения не дошло. Татары воочию убедились в возросшей мощи противника[328] . И хотя русские ретировались первыми, татары тоже отступили подстегиваемые начавшимися лютыми морозами[329] . Московское княжество обрело полную самостоятельность[330] . Фактическая капитуляция основного наследника Золотой Орды была воспринята, как великая победа Москвы[331] . Это повысило ее региональный авторитет, и распалило аппетиты на будущее. Именно тогда один из ведущих авторитетов русского православия впервые обозначил долгосрочную перспективу экспансии и поглощения осколков империи хана Узбека: Господь «нам и их поработит»[332] . Почти одновременно великий московский князь «выпустил монеты, где его имя на арабском языке размещалось там, где обычно писалось имя хана»[333] . Это явно свидетельствовало о стремлении «выступать законными правителями земель, входивших в Золотую Орду»[334] . С ее крушением на гигантских просторах Евразии возник вакуум власти, который вскоре заполнила зарождавшаяся новая империя[335] . «Московское государство с его значительными ресурсами и высокой степенью концентрации власти с конца XV века постепенно становилось доминирующей силой в Восточной Евразии. Фактически Москва заменила в такой роли улус Джучи»[336] .

В 1487[337] Москва впервые, почти на два десятилетия, установила протекторат над Казанским ханством. Таким образом, государство, являвшееся одним из двух основных тюркских наследников Золотой Орды[338] , впервые оказалось русским вассалом[339] .

Повышению статуса Московского княжества способствовало и падение Византии после османского покорения Константинополя в 1453[340] . Москва стала единственным государственным центром восточной ветви христианства – православия. Тем более, в отличие от ромеев, московиты демонстрировали растущую способность не только противостоять тюркам-мусульманам, но и успешно вести экспансию на их землях. Парадокс заключался в том, что и в это время военная мощь Москвы росла во многом благодаря самим же татарам[341] . По мере распада Золотой Орды на службу к великим князьям московским переходило все больше тюркской знати со своими крупными отрядами. Это способствовало усилению военной мощи московских великих князей[342] и их успеху в подчинении остальных земель Северо-восточной Руси[343] . Все еще остававшиеся самостоятельными русские княжества были покорены Москвой с 1456 по 1521[344] . Тогда же к ней впервые отходят земли[345] теперешних северной Украины и юго-восточной Беларуси.

С прирастанием территорий быстро преумножалось подконтрольное население, возрастал мобилизационный ресурс войск, повышались налоговые поступления[346] . К тому же, речные и сухопутные маршруты торговли из Азии в Европу, пролегавшие по землям Северо-восточной Руси[347] , теперь оказались под контролем Москвы. Она превратилась в один из крупнейших центров товарообмена Восточной Европы[348] . Росли доходы казны. Приток серебра и пушнины в закрома великого князя не только позволял увеличивать военные контингенты[349] , но и привлекал на службу растущее число европейских ученых, мастеров, специалистов военного дела, особенно пушкарей[350] .

Стремительно увеличивался разрыв в потенциале вооруженных сил Московии и враждовавших друг с другом тюркских ханств и орд. В их глазах не просто возрастал ее авторитет, но великий князь воспринимался как один из преемников золотоордынских властителей[351] . С 1500-х гг. «крымские и ногайские грамоты в Москву… начинались словами "Великого улуса великому князю" (такое же понятие входило в полный титул крымского хана), то есть понятие "Великий улус", ранее служившее официальным названием Золотой Орды, начало самими постордынскими ханами применяться к Московской Руси»[352] . В 1519 отец знаменитого Ивана Грозного, великий князь Василий III, впервые сумел назначить своего ставленника[353] правителем Казанского ханства. Когда же этот марионетка был свергнут в результате восстания, Москва трижды в 1523-1524 и 1530 направляла крупные военные контингенты на Казань[354] . «Русские воеводы едва было не взяли города, но уступили просьбам казанцев, обещавших полную покорность великому князю»[355] . Тогда же в правящих и церковных кругах Московии впервые возникли мысли о практической возможности полной аннексии Казанского ханства и начались приготовления к этому[356] .

На фоне всех этих драматических перемен конца XV – начала XVI вв. ощутимо возрос международный статус Московии[357] . Активизировались зарубежные связи[358] . В Москву устремились европейцы[359] , смутно представлявшие себе Россию, как очень суровую и чрезвычайно холодную варварскую страну[360] . Но познакомившись с ней поближе, за цивилизованную державу немцы, голландцы и англичане Московию не признали. Для них Европа заканчивалась где-то на окраинах Риги и Ревеля (совр. Таллин). А тут была «подлая рабская страна», где «кроме царя все холопы» – даже представители родовой знати, чему европейцы сильно удивлялись (в европейских государствах аристократия, самостоятельные городские общины и церковь ограничивали силу центральной власти, что делало невозможным установление деспотической системы правления[361] ). «Русские люди находятся в великом страхе и повиновении…; они униженно просят, чтоб им позволили служить великому князю…»[362] , – отмечал английский путешественник, посетивший Москву в 1553. Его соотечественник, побывавший там четыре года спустя, добавлял в повествовании о русском монархе: «Свой народ он держит в большом подчинении»[363] . Дважды бывавший там австрийский дипломат Герберштейн, который стал основоположником западноевропейской русистики, отмечал особую «государеву тиранию». По его словам, «своею властью над подданными, равно светскими и духовными, [московский князь] Василий превосходил всех других монархов… Подданные считают его исполнителем воли Божьей…»[364] . Но воистину эталонного масштаба «тирания государева» достигла при сыне Василия III, вошедшего в историю, как Иван IV Грозный.

Восточный фундамент русского авторитаризма  

В XIV-XVI вв., в том числе долгое время под покровительством хана Узбека и его сына, московские правящие и церковные элиты сумели создать оптимальную концепцию управления для нарождавшейся евразийской империи. Они гармонично соединили[365] наследие православной великодержавной[366] идеологии Византии с моделью управления Золотой Орды, которая сочетала разные компоненты мусульманской, китайской[367] и монгольской систем властвования[368] . Так сложилась российская концепция государственности. И если со временем православная составляющая почти нивелировалась, особенно в советский период, то золотоордынские устои вот уже 500 лет остаются незыблемы. Самые фундаментальные из них:

• Сакрализация власти – идейная основа легитимации власти в Монгольской империи, в Золотой Орде, и Московии. Монголы переняли эту традицию у предшествующих восточно-евразийских империй хуннов и древних тюрок[369] . В их общем представлении «Небу подобный» верховный правитель был «поставлен Небом», оно «даровало» ему власть и государство[370] . С превращением ислама в господствующую религию при Узбеке «хан получал санкцию на власть именем Аллаха»[371] . Со второй половины XIV в. особенностью золотоордынской политической культуры «была вера в божественную харизму правителя…, благодаря которой он осуществлял роль посредника между богом и народом»[372] . Выдвижение идеи московской монархии, впервые в 1480, обосновывалось, хоть и в противопоставлении русского государя «ложному» татарскому «царю»[373] , но посредством тюркских приемов сакрализации. С одной стороны, великий московский князь объявлялся «пастырем» православных русских людей[374] , а с другой, «Богом утвержденным царем»[375] . Те же средства легитимации применялись в 1547 и в отношении первого «боговенчанного царя»[376] Московии Ивана Грозного. В официальной летописи подчеркивалось, что он «ни с кем не советуется, а действует по внушению Промысла Божия»[377] . А в начале 1560-х митрополит особо окрестил его «богодарованным…, и благоверным и боговенчанным царем»[378] . Тюркско-монгольская и золотоордынско-исламская концепции сакрализации власти были оформлены московскими идеологами[379] в православную фразеологию.

• Абсолютная, «ничем не сдерживаемая», деспотическая власть верховного правителя по образцу ханской деспотии[380] . Основатель монголо-татарской империи, опираясь на китайскую традицию единовластия[381] , «сосредоточил в своих руках[382] , а следовательно, и в созданном им государстве все полномочия, которые раньше принадлежали племенам». То же самое сделали московские правители, подчинив себе остальные княжества Северо-восточной Руси. «Переход к деспотической центральной власти[383] , связанной с восточным типом, распространенным в Джучидском государстве, способствовал усилению власти русских князей и, в конечном итоге, самого сильного из них – Московского князя». А Иван Грозный придал неограниченной монаршей власти еще и богословское обоснование[384] .

• Опора правителя на силовую компоненту[385] ради контроля за подвластным населением и в целях экспансии. Эта компонента составляла основу[385] монгольской системы управления, созданной с учетом опыта и особой роли военно-административного аппарата в китайской имперской традиции[386] . «…Московские князья благодаря Джучидам получили монополию на насилие в собственном обществе». Это «создало основы для централизации власти и сделало возможным появление централизованного государства.[387] В связи с тем, что монополия на насилие в Московском княжестве появилась вследствие заимствований из государства Джучидов, она носила деспотический характер[387] , более типичный для восточных централизованных государств». На рубеже XV-XVI вв., с переходом татарской знати со своими военными отрядами на службу к деду Ивана Грозного, в Московском княжестве появилась практика беспощадных расправ с внутренней оппозицией[388] . Отсюда – «быстро нараставшие притязания на широкую свободу властвования, на полную свободу от подчинения традиционному, обычно правовому укладу княжой деятельности…» Поэтому при Иване Грозном создание специальных войск[389] стало одним из первых мероприятий после учреждения монархии. На такой основе возникла ставшая нарицательной Опричнина – личная гвардия царя, предназначенная для проведения репрессивно-карательной политики. И даже концепция насильственного подавления оппозиции и потенциально неблагонадежных элементов строилась на сакрализации власти и была призвана усилить ее путем вселения религиозного страха в подвластное население – «…посредством опричнины царь пытался воссоздать картину Страшного суда, и сам, приравняв себя к Богу, казнил и миловал своим судом»[390] .

• Жесткая централизация власти (по китайской модели[391] через раннее золотоордынское посредничество), позволяющая концентрировать материальные и человеческие ресурсы в целях экспансии против более мелких и разобщенных соседей; и подавление любых поползновений к народному самоуправлению и самостоятельности локальных элит. До Золотой Орды власть русских князей «была самым серьезным образом ограничена[392] различными формами местного самоуправления». Князья правили путем компромиссов[393] со своими общинами. Но с помощью золотоордынских ханов[394] Москва сумела избавиться от этих пережитков племенной славянской демократии. «Объединение Великороссии совершилось путем разрушения всех местных, самостоятельных политических сил в пользу единой великокняжеской власти»[395] . Как замечал по этому поводу один из основоположников русской исторической науки Карамзин, «Изменился внутренний порядок государственный: все, что имело вид свободы и древних гражданских прав, стеснилось, исчезло…»[396] . Кроме того, «из Орды русские государи позаимствовали[397] элементы системы центральных органов исполнительной власти, принципы ее формирования, структуры, функций». 

• Верховенство государя и его ставленников над писанными законами – извечный источник чиновничьего произвола и «мздоимства», засвидетельствованного в летописных хрониках, то бишь коррупции (как отмечалось выше, собирая «выход» золотоордынским ханам, считалось нормой, что великие князья московские заботятся и о собственных интересах). «…Происходят удивительные злоупотребления…, должностные лица скрывают истину»[398] , – поражался русским нравам английский путешественник, посетивший Москву в 1553.

• Непререкаемое подчинение церкви государству, будь то православное или мусульманское духовенство; ограниченная толерантность к иноверцам, в первую очередь, к мусульманам, в обмен на полную лояльность. В 1563 Иван Грозный отмечал: «А и у нас в нашей земле много мусульманского закону людей служит, а живут по своему закону»[399] . Семь лет спустя посланник Московии в Стамбуле рассказывал султану: «А которые казанские люди государю нашему правдою служат, те и теперь в государевом жалованьи по своим местам живут, а от веры государь их не отводит, мольбищ их не рушит»[400] . В этом плане первый русский царь практически повторял[401] китайскую по происхождению модель религиозной политики монголо-татарских ханов[402] , и Узбека, в частности[403] .

• Имперское устремление к территориальным расширениям – ведение завоевательных войн являлось одной из трех главных функций[404] высшего правителя в монгольской доктрине государственной власти. А с коронацией Ивана Грозного могущество московского царя определялось множеством покоренных стран и масштабами завоеваний[405] .

Появление первого царя «всея Руси» и его тюркская легитимация 

Разработка стержневых компонентов этой концепции государственности и начало ее претворения были отмечены беспрецедентным событием в русской истории. В 1547 великий князь московский Иван IV (Грозный) стал первым[406] царем всея Руси. Ни отец его, ни дед не решались принять этот титул[407] . Москва сделалась[408] «царствующим градом».

Официальная летопись изображала это событие, как «начало новой эры в мировой истории»[409] . Но, за исключением придворной челяди и высшей знати, столь эпохальное нововведение простой люд Московии не заметил, а иностранные владыки поначалу не признали[410] .

В 1549 послы короля Польши и великого князя Литовского наотрез отказывались принимать от Ивана IV документы, подписанные новым царским титулом, «говоря, что прежде этого не бывало»[411] . Молодой монарх капризно требовал от своих приближенных незамедлительно двинуть войска на Литву, чтобы хотя бы ближайший западный сосед признал его новый титул и особый статус[412] .

Почему особый? Да потому что «царь» – славянская калька с «Caesar» (Цезарь) Римской и Византийской империй, но царями русские летописи называли в первую очередь именно ханов Золотой Орды[413] . «Страшный титул царя» в русской традиции означал «до сих пор преимущественно татарских ханов, верховных повелителей, перед которыми преклонялись наши князья»[414] , – пояснял один из самых выдающихся российских историков Соловьев. С учетом этого золотоордынского наследия с присвоением такого титула заявка Ивана IV на великодержавную перспективу – очевидна. Но еще существеннее, что ко времени первой московской коронации аналогичный титул и истинно царский статус имели лишь ханы самых значимых тюркских государственных образований, возникших на обломках Золотой Орды (Казанское, Крымское, Астраханское ханства[415] ), да еще правители четырех крупных империй. Трое из них стояли во главе держав мусульманских – османский султан, персидский шах и туркестанские Шейбаниды. Таким образом, 17-летний великий князь Московии, самовольно присвоив себе столь многозначительный титул, сразу «возвысился» над «королями нечестивыми»[416] почти всей Европы[417] , обозначил «конкурентов» на Востоке[418] , и свою претензию на золотоордынское наследство[418] . Первый русский царь даже наглядно демонстрировал свою преемственность, помимо византийских монархов, и от Джучидов: по свидетельству английского путешественника, его шатер был покрыт золотой парчой[419] , точно так же как символ золотоордынской власти ханская юрта. 

В какой-то мере, благодаря происхождению, Иван IV имел право на столь масштабные амбиции. Бабка его по отцу[420] происходила из последней императорской династии Византии[421] (которая, кстати, тесно сотрудничала с Золотой Ордой[422] ), а по материнской линии он, вроде как[423] , имел общих предков с самим Чингисханом[424] и был потомком[425] золотоордынского узурпатора[426] Мамая[426] . Тюркские союзники и марионетки Москвы льстиво называли Ивана IV «Белым падишахом» и приписывали ему происхождение от самого Чингисхана[427] . Но кроме откровенных подхалимов, зависящих от воли новоявленного монарха, неявные генеалогические регалии в ту пору мало кого интересовали. И еще в меньшей степени были известны.

И что же делать? Все очень просто: используя копившуюся со времен Узбека мощь новорожденного царства, поглотить осколки Золотой Орды[428] . Уж наследием предков, сколоченным под сенью «Защитника мира и веры», первый царь «всея Руси» имел право пользоваться в полную меру. И по отцовской, и материнской линиям, кто на Москве (Иван Калита с сыновьями), а кто при «белом шатре» ордынском[429] , прародители Ивана Грозного верно служили хану Узбеку. 

В августе 1552 150-тысячное[430] русское войско, в котором имелись литовские, немецкие и итальянские военспецы[431] , во главе с царем подошло к Казани. 2 октября она пала[432] . По свидетельству самого Ивана IV, казанцев «резаху аки свинеи нещадно, и кровь ихъ по улицамъ течаше»[433] . Он отмечал: «безчисленно мертвыхъ бысть… реки же по всему граду крови ихъ пролишася, и потоцы горящихъ слезъ протекоша… конемъ же и людемъ въ крови до колену бродити»[434] . Царь приказал сосчитать погибших жителей города: «боле 190 000 побитыхъ Казанскихъ людей всехъ, мала и велика, стара и млада, мужска полу и женска» (русских воинов пало 15.355 чел.)[435] . Хронист того времени добавляет: «А город весь выгорел…»[436] . Как следует из летописных записей, «Убитых оказалось такое множество, что по всему городу не было места, где бы можно было ступить не на мертвого; а около царского двора и по ближним улицам кучи убитых возвышались наравне с городскими стенами; рвы были ими наполнены…»[437] . Примечательно, что в ходе боев за город в нем находилось немало выходцев из Шемахи (совр. Азербайджан), и армян[438] .

Таких торжественных и щедрых гуляний по всей Руси, особенно в Москве, не бывало ни до, ни после[439] . То был единственный случай, когда Иван IV, принявший теперь еще и титул «Царя Казанского», пред всем народом «бяше бо облачен во весь царьский сан… в златная и сребряная одежа, и златыи венец на главе его с великим жемчюгом и камением драгим украшен, и царьская профира о плещу его»[440] . Лишь теперь простой люд признал в нем настоящего царя[441] . «Иоанн, как завоеватель целого татарского царства, сделался героем в глазах Русского народа и прославлялся в его песнях»[442] . А еще через четыре года, в 1556[443] , была взята татарская[444] Астрахань (Хаджи-Тархан[445] ), располагавшаяся на реке Волге, неподалеку от слияния ее с Каспийским морем[446] . «Именно подчинение татарских государств Поволжья и Сибири трактовалось в России как начало обретения Иваном IV царского достоинства…»[447] . Поэтому русская дипломатия поспешила раструбить в европейских столицах, что отныне Иван IV – подлинный царь, да не только Московии, но еще Казанский и Астраханский, и непременно должен быть таковым признан, ибо «место Казанское и Астраханское извечно царьское»[448] . Московскому посланнику, отправленному к польскому королю в 1553, было предписано[449] на вопрос «Почему Иван называет себя царем?», отвечать: «Потому что он, Иван, захватил Казанское ханство». Даже более столетия спустя, в 1667, русские послы в Испании обосновывали легитимность московской монархии поглощением ею Казанского и Астраханского ханств[450] . Тогда же бывший русский дипломат, сбежавший к шведам, писал, что только с покорением Казани и Астрахани «учинился он, великий князь, над Московским государством, и над теми взятыми царствы… и таковым обычаем в Российской земле началося царствование»[451] .

Отсчет легитимности монархии Московии от покорения Казанского и Астраханского ханств, двух из трех основных тюркских преемников Золотой Орды, был подкреплен Иваном Грозным массой заимствований и подражаний[452] этой империи. И речь не только о его золотом шатре, упоминавшимся выше. Опыт великих ханов воспроизводился в сферах управления и налогообложения. Именно на XVI в. пришлось начало массированного включения в русский язык тюркской административной и военной лексики[453] . Даже сам царь использовал тюркизмы[454] в своих письменных произведениях. А представители татарской знати вскоре образовали около 20%[455] служилого сословия Московского царства. Общая же численность татар на службе царя после кончины Ивана Грозного достигала около 50.000 человек[456] . Они активно способствовали воспроизведению золотоордынского опыта в ходе создания новой евразийской империи.

Одно из самых ярких проявлений этой преемственности – одержимая тяга Ивана Грозного подчинить себе бывшие территории Золотой Орды. Причем, на этих пространствах Москва позиционировала себя именно как ее преемница[457] . Не случайно, со времен этого монарха экспансия в восточном и южном направлениях была уже неудержимой. Даже на Кавказе, в восточной его части, Московское царство и затем Российская империя воспроизводили золотоордынскую стратегию[458] . Это выражалось в упорном стремлении закрепиться в пределах теперешнего Азербайджана, и эпизодических вторжениях оттуда в северный Иран без реальных усилий там обосноваться.

Многократно преумножать свои владения за счет ослабевающих и раздробленных тюрко-мусульманских соседей России было куда проще, чем в изнурительных и многолетних войнах[459] с технологически превосходящим Западом[460] . Так, к концу XIX столетия уже около 90% бывших земель Золотой Орды оказались поглощены российской экспансией.

Наращивание имперской экспансии на мусульманский Восток 

Как было показано выше, экспансия Москвы на мусульманский Восток началась на фоне глубокого кризиса Золотой Орды – в 1370-х. С того времени и до XIX в. главным орудием экспансии служило возведение крепостей и оборонительных линий[461] на рубежах русского расселения или в глубине мусульманских владений. Такие укрепленные пункты обеспечивали защиту славянским колонистам и были форпостами для дальнейших территориальных приобретений.

С 1390-х московские князья приступили к эпизодическим захватам бывших земель распадавшейся золотоордынской империи. До XVIII в. экспансия Москвы в мусульманских регионах происходила почти исключительно в бывших владениях Золотой Орды[462] или на территориях, которые раньше входили в сферу ее влияния.

До образования Московского царства при Иване Грозном это движение[463] было направлено почти полностью в восточном и северо-восточном направлениях – в сторону теперешних Мордовии, Чувашии, Удмуртии, Марий Эл, Татарстана, Приуралья и Западной Сибири.

Вскоре после коронации первого царя Московии, с 1549, экспансия в мусульманском пространстве значительно расширилась географически и обрела откровенно империалистический характер[464] . Если до того русские походы, помимо наживы, в большинстве случаев преследовали целью расширить и закрепить политическое влияние, то с 1549 приоритетом становится крупномасштабная аннексия мусульманских территорий[465] . Начался захват земель, которые «раньше не просто принадлежали Золотой Орде, но составляли ее "сердцевину", основу»[466] . Английский торговец, посетивший Москву в 1557-1558 и принятый русским монархом, с восхищением отмечал: «Здешний царь очень могущественен, ибо он сделал очень много завоеваний…»[467] . В 1567 в обращении Ивана Грозного к польско-литовскому правителю особо подчеркивалось, что русский царь – «многих земель обладатель и всегда прибавитель»[468] . За 37 лет царствования Ивана Грозного территория Московской державы увеличилась с 2.8 млн. до 5.4 млн кв. км.[469] Оно стало крупнейшим государством Европы, и претендовало[470] уже на земли теперешних Украины, Беларуси, Молдовы, Литвы, Польши, Чехии, Румынии, Венгрии и даже Австрии.

Поворотными вехами явились захват Казани (1552) и поглощение Астрахани (1556[471] ), которые были столицами одноименных тюркско-мусульманских ханств. Земли первого из них обретали значение в качестве плацдарма русского продвижения на восток – в Сибирь. В свою очередь, Астрахань традиционно тяготела к Кавказу[472] , и с золотоордынских времен была центром торговли с Шемахой (совр. Азербайджан), Персией и Туркестаном[473] . Она признавалась основными акторами тогдашней международной политики и последующими исследователями, как оптимальный форпост экспансии в сторону Кавказа, включая Ширван (совр. Азербайджан), Персии и Центральной Азии[474] . Астрахань, расположенная в северо-западном приморском районе Каспия, с конца XVI в.[475] превратилась[476] в российский плацдарм по продвижению вглубь Кавказа, и важный пункт сбора развединформации об этом регионе, включая Эривань. «Астрахань – самая отдаленная крепость, которую русский царь завоевал в сторону Каспийского моря; он старается, чтобы она была очень сильной…»[477] , – отмечал побывавший там в 1558 английский торговец.

С покорением Астраханского ханства Москва получила прямой выход к Кавказу[478] . Уже в 1550-х к русскому монарху потянулись посольства от тамошних царьков и знати[479] . А в целом Московия существенно расширила географию и усилила движение в восточном и южном направлениях. Об этом свидетельствуют следующие знаковые события:

• 1554-1558: Московии подчинилась основная часть Башкирии[480] .
• 1559: первый крупный поход московитов на Крым[481] .
• 1560: войска Московии с Каспийского моря атаковали столицу Тарковского шамхальства тюрок-кумыков город Тарки[482] (в настоящее время входит в муниципальные границы столицы Дагестана Махачкалы).
• 1567: русские воздвигли свою первую крепость на Кавказе[483] – на территории нынешней Чечни.
• 1573: русские подавили татарское восстание в Нижнем Поволжье, и окончательно овладели эти регионом[484] (совр. Астраханская, Волгоградская области, юг Саратовской и запад Калмыкии); была захвачена столица еще одного тюркского государственного образования, Ногайской орды, находившаяся на западе теперешнего Казахстана. 
• 1586-1598: русские разгромили Сибирское ханство («татары защищались отчаянно»[485] ), подчинили местное население и начали возведение крепостей и городов в Западной Сибири[486] .
• 1586: царь Московии впервые принял в подданство одного из правителей Южного Кавказа[487] – владетеля Кахетии (Восточная Грузия), «угрожаемого с одной стороны турками, с другой – персами»[488] .
• 1591: войска Московии захватили и сожгли[489] город Эндирей в центральном Дагестане.
• 1593:[490] войска Московии на короткое время захватили Эндирей и Тарки.
• 1604[491] : десятитысячное войско Московии на короткое время захватило Тарки, Эндирей и Карабудахкент (центральный Дагестан); против него выступили отряды турок и горцев, русские были вынуждены отступить и большинство их погибло.
• 1632[492] : Якутия, вдвое превосходящая по территории всю Западную Европу, объявлена принадлежащей Московии.
• 1696: русские войска захватили Азов[493] , который более двух столетий служил важнейшим опорным пунктом Османской Турции в регионе к северу от Черного моря с выходом на оперативные направления – Крым, Западный Кавказ, Поволжье.

Начало русско-турецкой дружбы-конфронтации 

Усиление Московского княжества привело в конце XV – начале XVI в. к наращиванию торговых сношений[494] и установлению дипломатических контактов с Османской державой[495] , которая как раз в 1470-х – 1480-х закрепилась на северном побережье Черного моря (включая Крым)[496] . В 1522-1530 дипломаты Московии всерьез рассчитывали заключить союз с Турцией[497] . Но начало в 1549 империалистической экспансии Московского царства [498] в восточном и южном направлениях предопределило их столкновение.

Уже в 1549-1552 Турция, ставшая к тому времени сильнейшей военной державой в Европе[499] , прилагала усилия создать антимосковскую коалицию из нескольких мусульманских государств-осколков Золотой Орды[500] . В 1552, пытаясь сорвать русский захват Казани, турецкие войска совместно с крымскими татарами атаковали Тулу[501] . Семь лет спустя при первом крупном походе царских войск на Крым они впервые захватили турецких пленных[502] . В 1569 на территорию Московии, в расчете освободить Астрахань, вторглось крупное османское войско[503] . Это событие считается первым из 12 военных столкновений России и Османской империи[504] в период XVI-XX столетий[504] (неудача Астраханской экспедиции сподвигла Турцию к захвату восточной части Южного Кавказа[505] ). А в 1571[506] по приказу султана на Москву обрушилось объединенное стотысячное войско крымских татар, турок и северокавказских горцев. Город тогда сильно пострадал. И год спустя был организован повторный поход[507] . Но на этот раз русские одержали победу[508] , и Московия стала центром притяжения антитурецких сил в Османской империи и подконтрольных ей стран.

А после того, как в 1586 в русское подданство был принят правитель православной Кахетии (Восточной Грузии), монархи Московии начали добавлять к своему титулу: «государь земли Иверской, грузинских царей и Кабардинской земли, черкесских и горских князей»[509] . И хотя в то время они еще не имели сил для покорения Кавказа, была сделана очевидная заявка на будущую экспансию. Когда же в течение XVII столетия обмены посольствами с грузинскими царями стали регулярными, а те постоянно просили о защите их от Персии и Турции[510] , столкновение с этими державами на Кавказе оказалось вопросом времени[511] .