С XVI столетия Московское царство, а вслед за ним и Российская империя позиционировали себя в качестве покровительницы, защитницы и «освободительницы христианских народов»[514] на мусульманском Востоке[515] . Как отмечалось в российском правительственном документе по поводу армянской политики, «Россия, преследуя цели ослабления турецкой мощи и поддерживая поэтому христиан в их борьбе за независимость, приобрела в глазах христиан Востока ореол освободительницы»[516] . Это служило идеологическим обоснованием и политическим поводом для российской экспансии[517] , которая нередко отождествлялась с крестовыми походами[518] . 

Ключевые компоненты идеологии экспансии Москвы на Восток сложились в XIV-XVI столетиях. Возникли они на основе противопоставления зарождавшейся московской православной государственности татарско-мусульманской власти и ее демонизации. В XIV-XV вв. эти идейные установки лишь обозначали перспективы будущей экспансии. Но в первую очередь они были нацелены на легитимацию особого статуса Москвы в консолидации Руси и создании великорусской державы. Решающую роль в формировании этой идеологии сыграли церковные авторитеты, среди которых были не только восточные славяне, но также выходцы из других православных стран (Болгария, Греция[519] ). В качестве идеологов формировавшейся московской государственности особенно выделялись[520] главы русской православной церкви[520] , статус и экономическое могущество которой долгое время возрастали по милости ханов Золотой Орды[521] . Из светских деятелей наибольший вклад в развитие великодержавной русской идеологии внес первый московский царь Иван Грозный.

Стартовые вехи ее сложения: 1320-е гг., когда центр русской православной церкви переместился в Москву, а хан Узбек сделал ислам государственной религией Золотой Орды; и 1380-е – 1390-е гг.[522] , в ходе которых обострилось противостояние разных концепций консолидации русских земель.

Формирование образа врага тюрка-мусульманина как базис московской идеологии экспансии 

В первых описаниях монголо-татар в русских хрониках конца XIII – начала XIV в.[523] летописцы относились к ним негативно[524] , порой смягченно отрицательно[525] , акцентируя внимание на их поведенческой и языковой чужеродности[526] . Хотя среди этих инородцев упоминались «безаконьнии Измаильти»[527] (мусульмане), но в основном они представлены как «погании»[528] и «безбожнии»[529] язычники. Отмечались их языческие обряды[530] , волхвы (служители культа)[531] и божества[532] . Вместе с тем, констатировалось, что власть ханов дана Богом[533] , и в некоторых случаях летописи даже стремились их обелить[534] .

В 1320-х[535] отражение монголо-татар изменилось. Отмечалось, что хан Узбек, представляемый крайне негативно[536] , принял «мерьскую веру срацинскую [мусульманскую]»[537] . Появился образ религиозного врага[538] . Отныне золотоордынцы представлялись как проводники воли дьявола[539] , активно творящие зло христианам[540] (сатанинский образ мусульман надолго закрепился в русском восприятии: влиятельный богослов XVI в. говорил о «бесовском учении безбожных агарян»[541] , а в народном фольклоре басурманин, то есть, приверженец ислама, стал олицетворением бесовской силы: «Бусурманинъ, ворожей, Чернокнижникъ и злодѣй; Что онъ съ бѣсомъ хлѣбъ соль водить, Въ церковь божію не ходить»[542] ). 

В конце XIV – начале XV в. восприятие русскими летописцами татар претерпело очередную значительную трансформацию[543] . Это произошло после первой крупной победы над татарами под предводительством Москвы (1380) и на фоне разрушительных походов Тамерлана против Золотой Орды (1395-1396). Книжники стали в особо негативном свете акцентировать внимание на религиозной принадлежности татар. Их называли «сынове агаряны»[544] (по имени библейской Агари, матери праотца арабов Исмаила), «поганым родом измаилтеским»[545] , «нечестивые измаиловичи»[546] (по имени самого Исмаила), «злые христианские укорители»[547] , «бусорманы»[548] , «поганые татаровы бусормановя»[549] . 

«Разруши злочестивыя агарян коварствия, присноблаженне, сокруши агаряны и вся супостаты безбожныя…»[550] , – говорится в богослужебном православном тексте, составленном вскоре после похода Тамерлана на Золотую Орду. 

Татар уже представляли в совершенно негативном образе врагов православия[551] , стремящихся «истребить христианство»[552] и действующих под руководством дьявола[553] . На первый план[554] выводилось противопоставление: русские «правовернии человеки»[555] и «поганые бусормановя»[556] , а также их цивилизационных пространств – «земли Руской» и «Татаровой земли»[557] , «Русскую землю Богъ възвыси, а безбожных агарянъ посрами»[558] . Бескомпромиссная борьба с мусульманами провозглашалась богоугодным делом[559] «за землю за Рускую и за веру християньскую»[560] . Это воспринималось, как защита христианства[561] . Павшие в бою с татарами приравнивались[562] к святым мученикам.

Идейная легитимация «вселенского» верховенства Москвы 

Лидером этой борьбы был однозначно представлен великий князь московский. Он неизменно был показан радетелем «за святые церкви», «за правоверную веру христианьскую», «за всю Русьскую землю»[563] . Его достоинства и царские характеристики всячески идеализировались и выпячивались[564] . Московский правитель уже рисовался в качестве «царя всей русской земли»[565] . А сама Москва объявлялась «богохранимым градом»[566] . 

Так обосновывалось лидерство Московского княжества в противостоянии со слабеющей Золотой Ордой и ее тюркскими наследниками, а также в консолидации русских земель[567] . Они уже рассматривались церковными идеологами не в узком смысле Северо-восточной Руси, но в самом широком диапазоне, включавшем территории теперешних Украины, Беларуси, Молдовы и даже Болгарии[568] . 

Однако в 1380-х – 1410-х гг. это был не единственный проект развития русско-православной общности. Имелись программы альтернативные московской. Существовали политические силы и книжники, которые отстаивали идеи консолидации исторической Руси под предводительством иных восточнославянских центров, в том числе, на теперешней территории Украины, в частности Киева[569] . Были и русские сторонники дальнейшего развития под эгидой татар[570] . Их в Москве оскорбительно нарекали: «новый Иуда», «поборник бессермен»[571] , «предатели христианские», «наровники бесерменские»[572] .

Приверженцев всех других программ московские церковные идеологи объявляли «врагами креста»[573] . Из этого следовало, что служить православию означает следовать сугубо Московскому проекту. 

Религиозная легитимация верховенства Москвы обосновывала сакральный статус ее власти и исключительную роль не только в консолидации русских земель, но и в более масштабном территориальном расширении. Антитеза «правоверные христиане» во главе с Москвой vs «поганые бусурмане» «Татарской земли» в перспективе обеспечивала легитимность экспансии на исконно тюркско-мусульманские земли. А поскольку со времен Чингисхана все тюрки (кроме османов) назывались татарами, масштабы потенциальной экспансии «за веру православную» были самыми широкими, включавшими Поволжье, Сибирь, Центральную Азию и Кавказ. 

Но даже этим гигантским ареалом дурманящие перспективы не ограничивались. Уже в начале 1380-х в одной из программных летописей подчеркивалось, что задача заключается в противостоянии не только татарам, но и туркам на Балканах[574] . Так впервые был указан потенциал геополитического соперничества с Османской империей, которая в 1350-х – 1390-х гг. наносила одно поражение за другим православным болгарам, сербам[575] и византийцам. 

Показательно в этой связи, что в 1370-х – 1390-х гг. отношения Москвы с вселенским православным патриархатом (центром) в Константинополе неуклонно ухудшались[576] . Московский великий князь и его церковные идеологи уже не желали подчиняться в духовной сфере слабеющей под турецким натиском Византии. В 1448 русская православная церковь вышла из-под опеки вселенского патриарха Константинополя и стала самостоятельной[577] . «После падения Византии [1453] в Московском государстве стало все более и более распространяться мнение, что свет греческого православия меркнет…»[578] . В 1470-х в присяге руководителей русской православной церкви «появилась знаменитая формула о непризнании митрополитов, поставленных в "Константинополе"»[579] . 

Раз Москва «богохранимый град», отчего-же ей самой не претендовать на роль религиозно-политического центра православия. «…В нынешнее время имя Иерусалима должно принадлежать Москве, так как старый Иерусалим стал непотребен, в течение многих лет находясь во власти нечестивых сарацин [мусульман]»[580] , – считали московитские идеологи. Тем более, в отличие от византийцев, русские демонстрировали способность эффективно вести религиозную войну против приверженцев ислама[581] . 

После удачного для московитов очередного крупного противостояния с татарским войском в 1480 началось продвижение этого нового имиджа Москвы «как центра не только русских земель, но и всего православного мира»[582] . В данном контексте в том же 1480 был усилен концепт о «богоизбранности Русской земли», и она приравнивалась к «новому Израилю»[583] . В 1495 «русские церковные и светские власти сделали заявку на унаследование обычаев и прав [византийской] патриархии»[584] . В 1497 правитель Московии впервые использовал на государственной печати двуглавого орла – византийский имперский символ власти над Востоком и Западом. Это стало явным притязанием на перенятие у Константинополя «первенства среди православных христиан»[585] и статуса «покровительницы восточного христианства». В 1514 псковский монах Филофей, обращаясь к великому князю, развивал идею о том, что «вся христианския царства… снидошася [сошлись] во Росейское царство, два убо Рима падоша [пали], а третий (Москва) стоит»[586] . Современные российские исследователи поясняют: «Третий Рим, или, иначе, "Новый Израиль" – государство глубоко религиозное в основе своей; в нем жила вера в возможность сделать православным весь мир… За присоединением новых территорий следовало быстрое "окрашивание" их в цвета православия»[587] . Таким образом «начинает формироваться новая идеология Русского государства, опирающаяся на идеи о мессианском предназначении Руси и богоизбранности великокняжеской власти»[588] . Американский исследователь добавляет: «Россия была пропитана собственным мессианским настроем с конца XV века, и ее экспансионистская идеология в основе своей сформировалась в результате столкновения с языческими и мусульманскими народами, находившимися к югу и востоку от нее»[589] . 

Одновременно возрастала сакрализация московского правителя. Он объявлялся «пастырем»[590] . А борьба с татарами провозглашалась его религиозной обязанностью[591] . Более того, он уже не назывался своим официальным титулом великого князя, но «великим Русских стран христьанским царем»[592] . Московский правитель был представлен одним из авторитетных церковников не просто, как превосходящий татарского предводителя, но владыкой «наипаче же во всех царях пресветлейшим и преславным государем»[593] . Так, в привязке к превосходству над «ложным» татарским «царем», была сделана заявка на образование русского царства.

Зарождение концепции антитюркской экспансии 

И раз великий князь объявлялся «Богом утвержденным царем»[594] , то на основе тех же идейных установок разрабатывались концепты священной войны против тюрок-мусульман. Еще в 1469 митрополит Московский и всея Руси Филипп I обосновал потребность наступательной политики против «безбожных агарян» – «за святыя божия церкви и за православное христьяньство»[595] . В этой связи в 1480 авторитетный ростовский архиепископ Вассиан Рыло впервые обозначил перспективы экспансии в отношении татар: Господь «нам и их поработит»[596] . В 1523 митрополит Московский и всея Руси Даниил фактически поставил первую задачу, объявив: «великий князь всю землю казанскую возьмет»[597] . В 1551 влиятельный богослов Максим Грек, дававший наставления отцу Ивана Грозного, а затем и ему самому, объявил, что сам Всевышний вложил в сердце царя Московии желание «свободити родъ христіанскый на вѣкы отъ бесерменства»[598] . 

В XVI в., при Иване Грозном, концепция великодержавной православной экспансии обрела новое развитие. Главный ее аргумент – «защита» христианства[599] , а вернее – утверждение превосходства православия над исламом путем империалистической экспансии. Как обозначал это сам царь: «христьянское победителство на поганыхъ являющи всемъ»[600] . 

В 1547 митрополит Московский и всея Руси Макарий, имевший огромное влияние на молодого Ивана IV[601] , обозначил внешнеполитическую программу его царствования – покорить «вся варварьскыя языки»[602] . В свою очередь, духовный наставник первого царя «всея Руси» старец Сильвестр настраивал Ивана IV следующим образом: «поклонятца тебе [признают твое верховенство] все царие земстии [цари земли] и вси языцы [все народы] поработают тебе [подчинятся тебе]»[603] . Цель заключалась в том, чтобы «вся вселенная наполнилася православиа»[604] . 

Эти идеи получили яркое выражение уже в 1552 при захвате Казани, которая тогда была крупным исламским центром[605] . И снова особую роль в обосновании этой аннексии сыграли первые лица православного духовенства Московии[606] . Царь и его церковники всячески старались представить само сражение за город и победу русских как торжество христианства над исламом. «Подвиг этот совершался для защиты христианства от бусурманства… Здесь Средняя Азия под знаменем Магомета билась за свой последний оплот против Европы, шедшей под христианским знаменем государя московского»[607] , – отмечал впоследствии выдающийся российский историк-государственник Соловьев. На пути к Казани Иван IV поклонялся гробницам христианских святых. С русским войском везли чудотворные иконы[608] , а знамена украшала[609] религиозная символика. Для «усиления» осады города привезли «Честной Крест»[610] с частицей креста Иисуса. Штурм назначили на день[611] православного праздника. В ходе ожесточенных боев царь и церковники не прерывали богослужения[612] . После подавления сопротивления Иван IV устроил торжественный молебен, «с крестами обошел городские стены», а воеводы и представители знати скандировали[613] , что царство Казанское ему Богом даровано. Они же провозгласили: «Ты по боге наш заступник от безбожных агарян; тобою теперь бедные христиане освобождаются навеки и нечестивое место [исламская Казань] освещается благодатию [после уничтожения 190.000 жителей]»[614] . Завоеванный и разрушенный город Иван IV объявил отныне городом православным[615] . Кроме того, в переводе на современный язык царь по поводу поверженной Казани говорил так: «Те, кто когда-то слышал и видел в городе Казани мерзости и запустение, и как стояли варварские мечети, теперь же на тех местах видят церкви Божьи, христианские»[616] . Монарх Московии лично крестил двух плененных казанских ханов[617] . «…Покорение Казани являлось в глазах современников прежде всего подвигом благочестия, победою православия»[618] .

В конце XVI в., во время правления сына Ивана Грозного, эта концепция экспансии была распространена и на Кавказский регион[619] . Оказание помощи царям Грузии и первые русские вторжения в Дагестан обосновывались стремлением поддержать единоверцев и укрепить у них православие[620] . Послы Московии убеждали грузинского царя, что цель русского монарха заключается в том, чтобы «освободить христиан и одолеть мусульман»[621] .

Еще в начале XV столетия правитель Московии взял под свое покровительство православные монастыри[622] на землях подвластных туркам. Это уже тогда создавало ощущение «антиосманской направленности русской внешней политики, во всяком случае в церковном вопросе»[623] . С 1670-х – 1690-х гг. защита интересов христиан в Османской империи[624] и даже их освобождение «от тиранства поганского» стали одной из главных декларируемых целей восточной политики Москвы.

С начала XVIII в. та же концепция применялась и для легитимации российских устремлений подчинить Южный Кавказ, в том числе, Эриванское ханство[625] . Она позволяла[626] агентам России на Кавказе, в Персии и Турции эффективно настраивать армян против их мусульманских правителей, превращая в «пятую колонну». «Цари сразу оценили возможную роль армян – в качестве проводников русского влияния на Ближнем Востоке. В своих завоевательных планах они предполагали опираться на помощь и сочувствие единоверного армянского народа»[627] . Как следствие, армяне превратились в «элемент, более всего способствовавший усилению, укреплению русского влияния в мусульманских странах вообще и на Кавказе в частности»[628] . Начало этому стратегическому партнерству было заложено задолго до покорения Эриванского ханства.