Еще за сто лет до оккупации Эриванского ханства, уже на самых ранних этапах экспансии России на Южный Кавказ, пророссийская ориентация армянского меньшинства и его готовность помогать завоеванию региона посеяли первые семена вражды между ним и мусульманским большинством[793] . В 1725 российский агент из армянского духовенства извещал императрицу Екатерину I, что «бесурманские народы со всех сторон народ армянской утесняют быть и разоряют» поскольку тот, будучи в подданстве персидском, «обретается под протекциею его императорского величества»[794] (то есть, правительницы Российской империи). При этом автор донесения подчеркивал потенциальную пользу армян в случае русского завоевания региона. Как следует из письма католикоса и представителей армянской знати на Южном Кавказе к члену высшего российского руководства от 1783, они прекрасно осознавали, что продвигаемое ими «приглашение сюда российских войск для окрестных здешних иноверных [мусульманских] народов есть неприятным и лехко возрасти чрез то может всякой вред и бедствие»[795] армянам. То есть, они четко понимали, что содействие российской экспансии в регионе приведет к обострению их отношений с преобладающим мусульманским населением. Впоследствии, во время русско-персидской войны 1826-1828, в ходе которой Россия оккупировала Эриванское ханство, армяне, подданные шаха, служившие в армии Персии, в разгар военных действий переходили на сторону русских[796] . В свою очередь,тюрки Южного Кавказа в значительной мере поддерживали шаха[797] . Естественно, особый вклад армян в русскую оккупацию региона не был забыт в дальнейшем ни их мусульманскими соседями, ни российскими властями.

Различия в отношении колониальных властей к эриванским тюркам и армянам 

С захватом Эривани в октябре 1827 ее русские покорители торжественно провозгласили, «что наступило время не силы, а права и справедливости»[798] . Однако уже очень скоро стало очевидно, что такая благодать, привнесенная на штыках и ядрах артиллерийских орудий, распространяется сугубо избирательно. «Азиатский народ требует, чтобы ему во всяком случае оказывалось особливое пренебрежение…»[799] , – говорил один из главных покорителей Южного Кавказа генерал Цицианов, которому при отправке в этот регион было сделано «внушение»[800] поддерживать армян. 

С первых лет после завоевания Эриванского ханства российские власти проводили на его территориях политику дискриминации мусульманского большинства и делали ставку на армянское меньшинство. Это было продиктовано убеждением чиновничьего аппарата в том, что поскольку мусульмане лишились своего прежнего господства, и являются единоверцами враждебных России персов и турок, они в политическом смысле представляют собой неблагонадежный элемент[801] . А им самим «господство русских представлялось актом насилия и гнета»[802] . К тому же, еще в 1804 г. в послании к российскому главнокомандующему на Кавказе правитель Эриванского ханства писал: «Народ наш по различности веры не имел к вам привязанности…»[803] . Поэтому для христианской державы эриванские тюрки были иноверческим и чужеродным населением. Правящие круги России разделяли общеевропейские представления о том, что сама мусульманская религия является оплотом фанатизма и культурной отсталости[804] , антагонистом прогрессу и просвещения. «Здешние мусульмане, большею частью татарского происхождения…,[805] – отмечал в 1837 глава комиссии по разработке правил управления Южным Кавказом, – исполненные фанатизма, не расположенные к переменам и нововведениям»[805] . 

Зато армяне, «преданные нам по вере»[806] , на покоренных Эриванских землях представлялись русским единственными носителями цивилизации. «Русский народ чувствовал отвращение к новому краю [завоеванным мусульманским землям] и народам, чуждаясь их обычаев, не зная языков туземцев. Армяне неизменно сочувствовали успеху русского оружия, были непоколебимо преданы православному государю…»[807] . К тому же, «это племя наиболее чутко к восприятию европейской культуры»[808] . Тем более, они активно способствовали завоеванию этого края[809] , и воспринимались как естественная опора новой власти[810] . «…Армяне защищали дело русских и не подлежит сомнению, что содействие их доставляло большие выгоды… [российскому правительству]»[811] . Поэтому уже в преддверии взятия Эривани русскими войсками император Николай I публично подтвердил «совершенное Наше благоволение» к армянам, и пожелал «уверить их Императорским Нашим словом в продолжении к ним особенных Наших милостей»[812] . Как отмечалось в официальном документе, «Особенно необходимо благожелательное отношение к армянам на Кавказе, ввиду обнаруженной ими беззаветной преданности русским интересам»[813] . «Покровительствуя армянам, мы приобретали верных союзников, всегда оказывавших нам большие услуги»[814] , – отмечал впоследствии глава колониальной администрации на Кавказе Воронцов-Дашков. Он подчеркивал, что эта политика «проводилась последовательно и неуклонно почти полтора столетия»[814] . 

На этом фоне в 1859 армянский писатель отмечал: «В своих действиях в отношении к Армянам, Русское Правительство руководится отеческою заботливостью о их благосостоянии, не щадя для них пенсий, привилегий, дворянских преимуществ и отличий…»[815] . Тот же автор свидетельствовал, что «под кровом России они наслаждаются полною безопасностью и довольством»[816] . 

Причины особой дискриминации эриванских тюрок 

Шовинизм и исламофобия определяли политику России во всем Кавказском регионе, но на Эриванских землях проявлялись особенно явно. Причина заключалась в том, что новоприобретенная область выделялась из всех российских владений на Кавказе протяженной границей сразу с двумя враждебными мусульманскими империями[817] – Персией и Османской Турцией[818] . Этим определялось ее военно-стратегическое значение в качестве передового плацдарма России в Азии[819] . «Эриванская губерния, прилегая значительною частию своих границ к Турции и Персии, естественным образом должна иметь первостепенную важность в военных соображениях… при внезапном открытии военных действий, Эриванская губерния может подвергнуться вторжению многочисленных скопищ хищников [вражеских войск и иррегулярных формирований] и, сверх того, при наступлении с нашей стороны должна служить нам первоначальным базисом»[820] , – отмечалось в материалах российского Генштаба. «Особенно важное значение вся эта область и вообще Эриванская губерния приобретает в случае одновременного столкновения нашего с Турцией и Персиею, когда она может служить центральным театром войны»[821] , – подчеркивал российский военный инженер. Таким образом, на случай очередных войн с одной из соседних держав, а тем более сразу с обеими, Эриванские земли рассматривались как вероятное, если не основное направление вражеских ударов, и в качестве базы для продвижения Русской армии вглубь территории противников. Точно такое же значение придавал этой территории и начальник британской военной разведки в Индии, намечая планы крупномасштабного конфликта с Российской империей в Азии[822] .

Российские чиновники и офицеры были уверены, что во время военных действий местные мусульмане поддержат зарубежных единоверцев[823] , устраивая восстания в тылу русских войск. «…Шииты не могут быть истинно верноподданными русского правительства, при малейшем политическом перевороте готовы будут восстать противу нас…»[824] , – уверенно утверждал в 1845 один из офицеров российского Генштаба. Он же подчеркивал, что «Армяне преданы русскому правительству и не могут изменить нам»[824] . Представители власти были уверены, что в случае очередных войн с Турцией или Персией армяне, как и в предыдущих конфликтах, будут самоотверженно сражаться на стороне нового своего отечества[825] . 

Руководствуясь перечисленными соображениями, власти стремились в этой приграничной области увеличить численность армян[826] посредством их массового переселения из Персии и Турции, одновременно сокращая количество мусульман путем создания для них худших жизненных условий и поощрения их миграции за рубеж. Одновременно предпринимались меры по усилению административного и экономического положения армян, а позиции мусульманских элит целенаправленно подрывались. «Армяне явно предпочитались мусульманам»[827] , – признавал покоритель Эриванского ханства генерал Паскевич.

Первые проявления дискриминации эриванских тюрок

Эта дискриминационная политика осуществлялась с первых лет новой власти. Тот же Паскевич в октябре 1827 в правилах для управления Эриванской областью предписывал «Строгое наблюдение за действиями и спокойствием Татарских [тюркских] горских поколений [родоплеменных сообществ] и немедленное покорение военною силою тех, кои оказывали бы неприязненные намерения или склонность к возмущению»[828] . И в то же время он отдал распоряжение на «Учреждение для местной защиты края из местных жителей… стражи вооруженных людей, преимущественно из Армян»[828] . 

В декабре 1827 центральные власти различали в правах на возвращение армян и мусульман, бежавших из Эриванского ханства во время русского завоевания. Христианам такое право предоставлялось в течение пятилетнего срока, а мусульмане были ограничены лишь двумя годами. По истечению этого времени земля, принадлежавшая не возвратившимся, присваивалась государством[829] . 

Русский генерал Вельяминов, которого Паскевич откровенно недолюбливал, выступил против такой политики в «Эриванской провинции». Более десяти лет прослужив на Кавказе, он отмечал, что армяне – «народ хитрый, пронырливый и коварный, и возбуждаемый еще врожденною ненавистью к мусульманам, посредством избираемых ими старейшин…» Вельяминов предупреждал, что явное предпочтение армян «даст повод сим последним к ужасным злоупотреблениям». Он аргументировал свои возражения и тем, что «от моря Черного до Каспийского, во владениях, России принадлежащих, по крайней мере две трети жителей исповедуют мухамеданскую веру [ислам], и, мне кажется, весьма невыгодно вводить постановление, которое может поколебать верность к нам столь сильного населения». Генерал настаивал, что дискриминация мусульман «произведет всеобщее негодование»[830] во всем Кавказском регионе, и «может иметь самые гибельные последствия»[830] .

По официальным данным, на территориях бывшего Эриванского ханства через 7 месяцев после русского завоевания[831] мусульмане составляли 75% населения. В 1828 эти земли объединили с бывшим Нахичеванским ханством, где внутренние порядки почти не отличались от эриванских[832] и тюрки тоже были в значительном большинстве[833] . Несмотря на это, новую административную единицу российские власти провокативно объявили Армянской областью[834] (поскольку центром ее стал город Эривань, в официальных документах она еще некоторое время именовалась как Эриванская область). 

Паскевич отмечал, что мусульмане составляют «¾ всего населения»[835] , но управлять ими он назначил двух русских офицеров и армянского архиепископа[836] . Последний, по признанию Паскевича, очень скоро приобрел «неограниченное-же влияние на все дела»[837] . Его участие «в делах по управлению Эриванскою областью вовлекло его в явное предпочтение Армян мухаммеданам и способствовало односторонним видам сего архиепископа, клонящимся более к выгодам Армянского духовенства… нежели к пользе общей»[838] . Уже весной 1828 Паскевич сокрушался: «Вообще одни Армяне, или те, которые прибегали с просьбами к архиеп. Нерсесу, получали удовлетворения; мусульмане-же, видя себя пренебреженными и оставленными правительством без всякого покровительства и попечения, начали роптать…»[839] . Дошло до того, что армянские переселенцы из Персии получали от властей всевозможную помощь и льготы[840] , а «большая часть нуждающихся мусульман [являвшихся коренными жителями] оставлена [была] без пособия»[841] . Так «успели мы возбудить неудовольствие между мухаммеданами [мусульманами]»[842] , – каялся Паскевич. Он жаловался на то, что «политика запрещает мне устранить его [армянского архиепископа] совершенно от дела [управления]»[843] . Этот «Покоритель Эривани» сетовал в свое оправдание: «Но никогда не полагал я, чтобы архиепископ сей…, принял на себя такую обязанность единственно с теми видами, чтобы обратить все попечения свои на одних Армян и, мало заботясь о пользах государственных, предпочитать оным выгоды Армянского духовенства…»[844] .

Особые льготы для армян

Дискриминационная политика властей на землях бывшего Эриванского ханства выражалась и в том, что почти 43.000 армянских мигрантов[845] , переселенных сюда из Персии и Турции до конца 1830-х[846] были освобождены от уплаты податей[847] . Это выгодно отличало их от «коренных жителей, несущих безропотно все подати и повинности»[848] . В одном из официальных документов 1830 отмечалось, что, поскольку тюрки сопротивлялись русской оккупации, они «не заслуживают пособия, если и точно некоторые разорены… Они не останутся признательны к милостям правительства и не сделаются более нам преданными, если оказать им пособие». Зато «Поведение и усердие армян вообще во время персидской войны не подвержено никакому сомнению. Разные оказанные ими услуги войскам нашим… заслуживают уважения и пособия за потери»[849] . 

Но уже по прошествии восьми лет начальник Армянской области с сожалением констатировал, что «турецкие переселенцы [армяне], живущие в Гокчайском магале [бывшее Эриванское ханство], городские и деревенские, будучи облагодетельствованы нашим правительством, оказались неблагодарными и совершенно вышли из повиновения…»[850] . Получив «весьма значительные пособия»[851] от властей, они наотрез отказались платить вообще какие-либо подати[852] . Зачинщиками бунтов армянских переселенцев теперь выступали те из них, которые имели российские правительственные награды[853] за содействие в войне против персов. И показательно, что как раз в том же 1838 местные власти отмечали «происшествие… [очевидно, стычки], возникшее между» армянскими переселенцами и «коренными жителями»[854] .

Интеграция армян в систему колониальной власти 

В сфере управления, история с архиепископом, ставшим фактическим правителем мусульманского большинства, несмотря на сожаления Паскевича, не была частным случаем. Российские власти активно привлекали армян в органы местной администрации, в том числе, в тех районах Армянской области, которые были заселены «одними мусульманами»[855] . Уже в 1845 офицер Генштаба свидетельствовал, что «армяне занимают ныне должностные места». Он добавлял: «Армянские чиновники всегда преданы правительству, а, с другой стороны, большею частью корыстолюбивы иногда до грабительства…»[856] . В 1850-х армянский автор с гордостью подчеркивал: «В Русской Армении, где Армяне пользуются всеми правами и преимуществами… их можно видеть во всех отраслях гражданского управления…»[857] . В 1854 колониальные власти назначили армянина начальником Эриванского уезда[858] – при том, что тюрки и двадцать лет спустя составляли там большинство населения[859] (в общей сложности, в 1850-х – 1870-х на эту должность назначались четверо армян[860] , но тюрки ни разу – не до того, не после). 

В том же 1854 русский офицер, посещавший Эривань, свидетельствовал: «Большая часть чиновников Эриванской губернии была из Армян. Самолюбие мусульман страдало от необходимости быть в подчинении и кланяться…, но власть Армян была еще для многих оскорбительна. Без сомнения, надо допустить и то, что чиновник Армянин не мог в короткое время освободиться от чувств неприязни и даже мщения своего народа к своим прежним притеснителям, и эти чувства могли невольно выражаться в новом его положении, при исполнении им на месте правительственных обязанностей своего нового звания – русского чиновника; надо допустить, что в некоторых случаях он был пристрастен в пользу своего брата Армянина и во вред мусульманина…»[861] . Тот же автор свидетельствовал о «племенной неприязни» и о множестве «неотплаченных взаимных оскорблений и насилий». «В подобном положении, средства не разбирались, и для такой вражды не было границ законных правил. Только одна посторонняя власть, одна наша сила могли помирить и держать в страхе эти неприязненные национальности…»[862] . По словам этого офицера, «Армяне готовы были употребить ложь и клевету, чтобы сделать зло мусульманам…»[863] . Так, чиновники-армяне, пользуясь предубеждениями русского начальства о политической неблагонадежности мусульман, настраивали[864] против них вышестоящие инстанции. 

Согласно одному из муниципальных документов, в 1865 в Эривани насчитывалось 187 армянских «дворян [привилегированное сословие наследственных землевладельцев] и чиновников»[865] , и ни одного чиновника из местных мусульман. В то же время в отчете полиции отмечалось, что «в городе Эривани находятся многие беки также собственники земель, но права их дворянства еще русским правительством не признаны…»[866] .

Маргинализация мусульманской знати

На фоне растущей интеграции армян в местный чиновничий аппарат мусульманские элиты были отстранены от управления. По данным Института истории Академии наук в Ереване, «Подавляющее большинство так называемого высшего сословия или помещиков [представителей землевладельческой знати] в Армении состояло из азербайджанцев, которым и принадлежала значительная часть частновладельческих деревень»[867] . В 1830-х в Эриванской провинции насчитывалось 1573 представителей мусульманской знати, и лишь 205 – армянской[868] (по меньшей мере, часть из них являлись переселенцами из Турции[869] ). «Уравнение их с христианами было уже обидно, особенно для высших сословий, привыкших находиться во главе местного управления; на деле же положение их выходило еще неприятнее»[870] , – свидетельствовал посещавший Эривань русский офицер.

В начале 1840-х мусульманская знать была лишена[871] прежних привилегий – «агалары были устранены, за ненадобностью, от управления деревнями»[872] , оставлены без «всяких средств к существованию»[873] . Как отмечал эриванский публицист, местная знать потеряла «почву при новой конструкции понятий»[874] . Естественно, это спровоцировало недовольство мусульман[875] . Впоследствии один из первых русских советских чиновников на Южном Кавказе, много лет проработавший в этом регионе, признавал: «беки и ханы на протяжении всей истории национальной борьбы были защитниками и руководителями мусульманской массы»[876] . Поэтому недовольство их маргинализацией было вполне естественным. В то же время упорная борьба горцев Северного Кавказа[877] против русских в 1847 достигла северо-западных окраин нынешнего Азербайджана[878] . Это вызвало у властей опасения, что их могут поддержать мусульманские элиты Южного Кавказа. «Необходимо возвратить агаларам и бекам земли, ошибочно и с большим вредом для нас от них отнятые»[879] , – писал царю глава колониальной администрации на Кавказе. И хотя ряд министров российского правительства выступал против[880] , в 1846-1851 мусульманским элитам, наравне[881] с армянской аристократией, был предоставлен ряд привилегий[882] . Дабы «привлечь на сторону России высший мусульманский класс»[883] , ему возвращалась собственность на ранее отобранные земли[884] . Кроме того, предоставлялось право собирать с местных жителей часть урожая[885] и бесплатно использовать их на разных работах[886] . «Многие беки до реформы вообще не владели землей. Как правило, они не вмешивались также в дела крестьян и оставляли на их усмотрение все вопросы землепользования и внутреннего передела земель. Теперь же они считали себя землевладельцами и требовали от крестьян несения трудовой повинности и уплаты оброка. При этом обязательства крестьян устанавливались произвольно… Закон о привилегиях мусульманского дворянства стал поводом для постоянных конфликтов на селе»[887] . К тому же, на землях, принадлежавших во времена Эриванского ханства мусульманской знати, за два десятка лет российской власти возникло множество сел армянских переселенцев из Персии и Турции. Теперь они оказались в подчинении бывших-новых землевладельцев-мусульман[888] . Наравне с предпочтением армян и дискриминацией тюрок в других административных вопросах, это часто придавало[889] многочисленным конфликтам крестьян и землевладельцев характер межэтнической конфронтации. И хотя в 1866 землевладельцы-мусульмане вновь были лишены части своих прав и привилегий[890] , последующие аграрные реформы[891] еще больше усугубили [892] отношения между ними и крестьянами и сильнее обострили межнациональную рознь[893] . 

В 1840 Армянская область была упразднена[894] . Девять лет спустя на ее немного укрупненной территории была образована Эриванская губерния[895] . Эти пертурбации сопровождались усилением российской администрации, увеличением чиновничьего аппарата, состоявшего из русских и армян, растущим проникновением языка завоевателей во все сферы управления[896] . Параллельно происходило постепенное вытеснение русским тюркского в качестве языка межнационального общения в восточной части Южного Кавказа[897] .

Разрыв в образовании армян и эриванских тюрок 

«Культурная роль армян была значительна, особенно на Кавказе, который и после покорения представлял ненадежный, враждебный край для государства. Армяне, как всегда, являются лучшими проводниками туда интересов русской жизни и развивая гражданские интересы края, они содействуют утверждению русского владычества…»[898] , – подчеркивал выше цитированный Чалхушьян. 

Несмотря на возвращение им права землевладения, мусульманские элиты все больше маргинализировались и изолировались при новой системе власти. С 1850-х этому способствовало постепенное внедрение в Эриванской губернии общероссийского образования[899] , которое тюркская знать и широкие массы отвергали[900] категорически. «Направление Европейского образования для них совершенно непонятно»[901] , – отмечали в 1853 г. офицеры Русского Генштаба. 

На азиатских окраинах христианской империи цель распространения государственной системы просвещения заключалась в культурно-политической ассимиляции инородцев[902] . «В Европе мы были татарами, а в Азии и мы европейцы. Миссия, миссия наша цивилизаторская в Азии…»[903] , – провозглашал классик русской литературы Достоевский. Еще Паскевич считал своей целью на покоренных землях «заставить жителей тамошних говорить, мыслить и чувствовать по-русски»[904] . «Армяне скоро пристали [быстро адаптировались] к Русским, выучились русскому языку, воспитываются в русских школах и поступают в русскую службу, в которой они по правам своего образования тотчас пользуются всеми преимуществами, присвоенными высшему сословию»[905] , – свидетельствовал российский офицер, посещавший Эривань в 1854. В российском «Учебном пособии для учащихся» 1869 особо отмечалось стремление армян «усвоить себе просвещение Европы»[906] . Более того, по словам Эриванского адвоката Сагателяна, «армяне, сознавая всю важность единения с русским народом, стремились осуществить культурные задачи и поставить край [Эриванскую губернию] на путь правильного [имперского] развития»[907] . А армянский общественный деятель и публицист Чалхушьян пошел еще дальше, представляя цивилизаторскую миссию своих соплеменников следующим образом: «воспринимая чуть ли ни с молоком матери русскую культуру, воспитываясь на ней и разнося повсюду в самые темные азиатские уголки ее великие и плодородные семена…»[908] .

И в то же время эриванские мусульмане, опасаясь «религиозных воздействий»[909] на детей, и стремясь сохранять свои веру и традиции, «отворачивались от западного образования»[910] . Поэтому они продолжали отправлять сыновей в коранические школы при мечетях[911] , которые государством не признавались. Соответственно, обучение по мусульманским канонам не давало никаких перспектив на интеграцию в российское общество, особенно посредством госслужбы. 

В свою очередь, армяне, с 1870-х, массово воспользовались возможностями, которые предоставляла имперская система образования[912] , отдавая своих детей в государственные учебные заведения. Тогда же, в 1870-х, «сотни юных учителей и учительниц, получивших образование в преобразованной армянской школе, стремятся в народ, чтобы поделиться с крестьянством знаниями…»[913] . 

В сфере образования армяне сильно опережали своих мусульманских соседей. Например, в государственной Эриванской прогимназии в 1874 обучалось 268 армянских детей, и только 26 – тюркских, в 1875 – 270 армян и 27 тюрок, в 1876 – 238 армян и 30 тюрок[914] . Аналогичная ситуация фиксировалась и в других светских учебных заведениях Эривани[915] , а также в сфере подготовки национальных кадров преподавателей для сельских начальных школ[916] . 

С годами[917] эта тенденция усилилась: в начале 1890-х армяне составляли уже 66%[918] всех учащихся городских и сельских учебных заведений губернии. В это время один из эриванских армян в беседе с русским путешественником отмечал большое количество «университетской молодежи»[919] среди своих местных соплеменников. Посетивший тогда Эривань ирландский путешественник предупреждал: если «в деле народного образования» «среди татар не произойдет радикальной перемены, они будут вытеснены армянами и число их будет уменьшаться из года в год»[920] . «Моя нация отстала от всех других!»[921] , – с горечью констатировал молодой тюркский писатель устами одного из героев своего художественного произведения, написанного в 1896-1898. И тут же пояснял риторическим вопросом: «А может ли… не отставать нация, которая не заботится о развитии наук, о просвещении?». Автор добавлял устами другого персонажа, что у армян в сфере образования – «совсем другое дело»[922] . В одном из муниципальных документов 1896 отмечалось: «…Население губернии наполовину состоит из мусульман, среди которых грамотность развита значительно слабее, чем между армянами…»[923] . 

При этом даже государственные учебные заведения, как например Эриванская классическая гимназия, с конца 1870-х становились рассадником национализма среди армянской молодежи.[924] Преподавательский состав из числа армян выступал проводниками этого влияния. «Такая система и направление воспитания армянского юношества постепенно подготовляют контингент патриотов-фанатиков, на коих армянские политические деятели возлагают свои надежды по осуществлению стремлений к объединению и восстановлению в будущем независимой Армении»[925] , – отмечалось в документе 1883 Эриванского отделения российской политической полиции. 35 лет спустя такие «надежды» полностью оправдались.

А между тем, эффективно используя государственные учебные заведения, армянские националисты воспринимали «поощрение мусульман к образованию, содействие увеличению контингента учащихся из этой национальности» как «ущерб национальным и экономическим интересам армян». Поэтому на русских преподавателей, стремившихся к привлечению тюрок в систему государственного просвещения, армянские националисты оказывали психологическое и силовое давление[926] . Несмотря на это, в начале ХХ в. в Эривани все-таки открылись русско-татарские мужское и женское училища[927] с родным для учащихся языком преподавания[928] . И хотя власти фиксировали «пробуждающееся среди мусульман стремление к образованию»[929] , «в том числе со стороны женского мусульманского населения»[930] , в государственных школах все еще обучалось мизерное количество тюркских детей и подростков города, не говоря уже о сельской местности. В 1910 глава колониальной администрации на Кавказе Воронцов-Дашков констатировал, что в начальных училищах «процент мусульман очень низок»[931] . А три года спустя он признавал: «Мы слишком мало думали о просвещении мусульман, среди которых русские школы насчитываются единицами»[932] .

Прямая связь между ростом уровня образованности и «национальными и экономическими интересами»[933] была очевидной. Распространение образования еще больше усилило армянские позиции в органах управления. В 1872 колониальная администрация впервые назначила армянина главой исполнительной власти Эривани[934] . Тюрок на эту должность не назначали ни разу, хотя до начала ХХ в. они составляли в городе большинство населения[935] . В «государственной службе армяне не имеют соперников», – подчеркивал вышеупомянутый ирландский путешественник. И добавлял: «армянин на практике вытеснил русского»[936] . Таким образом формировался класс чиновничьей интеллигенции, в значительной мере пропитанный националистическими идеями[937] . Спустя несколько десятилетий он станет кадровой опорой при создании армянскими националистами собственных органов управления в бывшей Эриванской губернии. В свою очередь, местные мусульмане, в массе своей оторванные от системы государственного образования и лишенные доступа в сферу колониальной администрации, такими кадрами обзавестись не могли.

Превосходство армян в сфере экономики 

Аналогичный разрыв в возможностях двух антагонистичных этно-религиозных сообществ в 1860-х – 1890-х увеличивался и в сфере экономики. В выше цитированном Учебном пособии 1869, сразу после указания на стремление армян к просвещению, сообщалось, что они «мало по малу покупкою, арендою, залогодательством и пр. присваивают себе все имущество живущих с ними народов, за что крайне нелюбимы»[938] . «Денежные операции страны находятся в руках армянских банкиров»[939] , – сообщал ирландский путешественник, описывая ситуацию в Эриванской губернии начала 1890-х. К этому же времени относится свидетельство преподавателя Эриванской учительской семинарии о том, как армянские толстосумы, порой мошенническим путем, скупали на юге губернии обширные земли[940] , где обитали тюрки и курды. 

Такая же ситуация отмечалась в соседней Грузии, где «торговцы-коммерсанты армяне покупали в Тбилиси большие места для поселения, а в Тбилисских окрестностях с разными хитростями присваивали пустые места и поселяли армян-беженцев»[941] ). В начале ХХ столетия в руках армянской буржуазии оказалась «торговля и промышленность не только армянских областей… [Эриванской губернии], но также городов Грузии и Северного Кавказа»[942] . 

Тогдашний глава российской администрации на Кавказе (1896-1905) Голицын считал, что «экономическое "порабощение" региона армянами стало возможно благодаря их "корыстному характеру" и исторической склонности к эксплуатации окружающего их инородного населения»[943] . Его преемник на этом посту (1905-1915) Воронцов-Дашков, весьма сочувственно относившийся к армянам, признавал, что это – нация, «экономически преобладающая и дающая постоянно, в мелочах повседневной соседской жизни, чувствовать свое превосходство»[944] , особенно местным мусульманам. Вместе с тем, он отмечал, что при его предшественниках на посту руководителя администрации Кавказа армянская нация пользовалась «благожелательным отношением», «благодаря которому она окрепла экономически даже в ущерб другим кавказским народностям»[945] .

Дискриминация эриванских тюрок на выборах и в муниципальном управлении 

Положение мусульман усугублялось и вследствие реформы, согласно которой в городах Южного Кавказа в 1870-х гг. учреждались местные парламенты (городские думы). Достижение в них большинства одним из соперничающих этно-религиозных сообществ обеспечивало ему лидерство в борьбе за финансовые и административные ресурсы. Избирательная система давала преимущества земле-, и домовладельцам, среди которых в главном городе губернии, Эривани, тюрки все еще составляли большинство. Но число депутатов-нехристиан в городских думах ограничивалось правительством до 33%[946] , а с 1892 – 25%. Как следствие, уже в составе первой Эриванской думы, открывшейся в 1879[947] , армяне имели 38 депутатов, а тюрки – только 18[948] . До учреждения этого органа главу исполнительной власти города назначала колониальная администрация, но 1881 эта прерогатива была передана думе. При наличии в ней искусственного большинства из армянских депутатов неудивительно, что они раз за разом избирали своего соплеменника на должность городского головы Эривани. В общей сложности, в 1881-1918 муниципальную власть возглавляли 10 армян[949] , и ни разу представитель тюрок. И это при том, что еще в 1903 они однозначно преобладали среди городского населения[950] . Господство армян в «парламенте» и мэрии Эривани еще больше усиливало дискриминацию мусульман.

Дискриминация тюрок в сфере военной службы 

При введении на Кавказе в 1887 всеобщей воинской повинности тюрки опять оказались «за бортом». На них это нововведение не распространялось[951] – в отличие от армян[952] . Последние, как заключили представители высшей администрации на Кавказе, «по своей гражданственности и культурному положению… могут считаться вполне подготовленными к распространению на них воинской повинности на общих основаниях»[953] . Они и раньше были широко представлены в российской армии, в том числе, на командных постах (первые армяне принимались на службу в Русские войска еще в XVII в[954] ., а с 1720-х началась систематизация этого процесса[955] ). В 1850-х армянский писатель особо отмечал широкое представительство своих соплеменников «в военной службе» на Южном Кавказе[956] . В 1890-х армяне, рядовые солдаты, исчислялись уже десятками тысяч, а офицеры – тысячами[957] (накануне Первой мировой войны они составляли 20% офицерского корпуса Кавказского военного округа[958] ).

Воинская служба являлась одним из главных социальных лифтов. Она гарантировала овладение русским языком, давала возможность получить хорошее образование в военных вузах, добиться наград и премиальных выплат за ратные подвиги. За это порой даже даровались земельные наделы. Перечисленные преимущества в сумме в условиях Кавказа обеспечивали высокий социальный статус. Офицеры-армяне занимали руководящие должности – от сельских старшин и начальников полицейских участков[959] до высших позиций в администрации Эриванской губернии и других областей Южного Кавказа[960] . Например, армянин из Грузии, офицер Оников[961] , в 1850-х поочередно возглавлял администрацию двух уездов (районов) Эриванской губернии; офицер Камсаракан[962] в конце 1860-х – первой половине 1870-х тоже поочередно руководил двумя уездами; офицер Самвелов[963] в 1870-х занимал должность главы исполнительной власти Эривани и поочередно был начальником двух уездов. «В этих армянских провинциях России всем механизмом администрации управляет горсть русских чиновников через посредство низших служащих армян, занимающих впрочем даже и высшие должности»[964] , – отмечал ирландский арменовед-путешественник, посетивший Эриванскую губернию в 1893-1894. 

В отличие от армян, местные тюрки были лишены такого социального лифта, как армейская служба. Командующий Кавказским военным округом объяснял это их якобы политической неблагонадежностью и даже опасностью массового перехода на сторону противника в случае войны[965] . Помимо усиления социального неравенства, дифференцированное введение «всеобщей» воинской повинности незамедлительно укрепляло экономическое положение армянского населения, и ослабляло мусульман. Это было продиктовано тем, что семьи призывников избавлялись от уплаты налогов, а «освобождаемые» от службы обязывались платить особый денежный сбор[966] .

Комплексный эффект предпочтения армян и дискриминации тюрок 

Вследствие перечисленного выше комплекса мер российских властей менее, чем за сто лет мусульманское население бывшего Эриванского ханства превратилось на собственных исконных землях из правящего большинства в дискриминируемое меньшинство. Так политика колониальной администрации заложила мощный фундамент лютой вражды между притесняемым коренным населением и пришлыми поселенцами.

Более того, вскормленное властями доминирование пришлого меньшинства, стремящегося к укоренению и суверенизации на новоприобретенной родине, подготавливало благодатную почву для бурного развития армянского национализма. Второе и третье поколение переселенцев из Персии и Турции получили такие преимущества, что уже в 1870-х – 1880-х искренне уверовали в свою исконность и превосходство на землях бывшего Эриванского ханства. Для этого они имели уже все основания – европейское образование, административный ресурс, финансовое доминирование. Тогда же выпускники престижных российских вузов, зачастую дети крупных землевладельцев, колониальных чиновников и военных, встали у истоков армянского национализма в соседней Османской империи. И если уже они ощущали в себе достаточно сил для противоборства с турками, то притесняемые властями и отстающие в социальном развитии эриванские тюрки представлялись им уж совсем слабым соперником.

Уже в 1883 отделение российской политической полиции в Эривани обладало документами националистических организаций, которые свидетельствовали «о тех репрессивных приемах, которые армянские патриоты, по-видимому, применяют в общественной жизни и на служебном поприще для вытеснения других национальностей, препятствующих водворению в крае армянского режима»[967] . По свидетельству армянского публициста и общественного деятеля Чалхушьяна, в 1880-х «происходили бесконечные недоразумения между татарами и армянами и бесконечные драки. Вражда росла и усиливалась»[968] . Как следствие, ирландский путешественник, посетивший Эриванскую губернию в первой половине 1890-х, поражался «полной разобщенности населяющих ее народностей». Он отмечал, что существовавшие ранее «предубеждения» уже превратились «в настоящую вражду»[969] . 

В 1905 российский сенатор Кузминский, судебный следователь с 40-летним стажем и длительным опытом работы на Кавказе, по итогам расследования первых массовых вооруженных столкновений армян и тюрок как бы подвел итоги 75 лет межэтнического антагонизма, нараставшего при решающей роли колониальных властей. Он отмечал, что причины разразившегося конфликта «нарождались постепенно, имеют за собой историю». По поводу армян Кузминский пояснял: «С падением ханств и водворением Русского владычества положение их резко изменилось. Они явились как бы посредниками между представителями Русской власти и завоеванным племенем, успели вселить в ней доверие к себе и не только были допущены к разного рода подрядам и поставкам, но и принимались на государственную службу. С другой стороны, сохранилось первоначальное недоверчивое отношение к мусульманам, как сражавшимся с русскими войсками и исповедующим ислам, что заставляло смотреть на них как на народность совершенно чуждую по языку, религии, нравам и обычаям, неподдающуюся никакой ассимиляции и склонную отстаивать с оружием в руках свои особенности. Такой взгляд правительства, сложившийся, по мнению мусульман, при деятельном в том участии армян, должен был создать преобладающее в крае значение для армян, сумевших его использовать, и таким образом в соотношении этих двух народностей произошла та коренная перемена, которая не могла не отразиться на уровне благосостояния каждой из них, вселить недоброжелательство мусульман к армянам и породить между ними рознь»[970] . 

В июне того же 1905 русский журналист Семин по итогам поездки в Эриванскую губернию отмечал, что «эриванские татары – как мусульмане» поставлены в «специальные неблагоприятные условия»[971] . Позже один из самых видных армянских общественно-политических деятелей начала ХХ в., историк Ишханян[972] , признавал, что «тюрко-татарские массы» подвергались «русской самодержавной царской бюрократией» «всевозможным притеснениям и гонениям». Он называл их «бесчеловечно эксплуатируемыми и притесняемыми массами», которые страдали от «национально-религиозных и культурных гонений»[973] .

В 1913 руководитель российской администрации на Кавказе Воронцов-Дашков сообщал главе государства: «В сущности, все нынешнее недовольство мусульманского образованного общества русскою властью сводится лишь к жалобам, что мусульманскому населению уделяется меньшее внимание, сравнительно с другими народностями Империи. Нельзя не признавать до известной степени эти сетования основательными»[974] .

С началом Первой мировой войны традиционное недоверие властей к мусульманскому населению оставалось непоколебимым. Более того, традиционные страхи российских чиновников по поводу его возможной нелояльности приобрели, в том числе, в Эриванской губернии, «параноидальный характер»[975] . С началом войны, как отмечал выше цитированный Ишханян, «закавказские тюрко-татары… должны были рассматриваться, как сила враждебная русскому государству и русским интересам. И действительно русское правительство в начале войны так и смотрело на закавказских мусульман…»[976] .

Тогда же, новый глава колониальной администрации на Кавказе великий князь Николай Николаевич в приватной переписке признавал: «…Не могу скрыть, что в существующих в крае национальных трениях, до сего времени, серьезное влияние имело, может быть и не сознательно, направление [деятельность] краевой власти». И добавлял, что «это трение, вековыми распрями созданное»[977] . В свою очередь, выше цитированный общественно-политический деятель Ишханян откровенно признавал «веками привитые ядовитые бациллы – мстительные, враждебные и кровожадные чувства, которые питает армянин к татарину…»[978] .