«Армянский вопрос» в Турции, как может показаться на первый взгляд, не имеет отношения к теме нашего повествования. Но при более пристальном изучении этнополитических процессов в Малой Азии и на Кавказе в конце XIX – начале XX столетия становится очевидным, что события того периода в Османской империи оказали прямое воздействие на судьбы коренного населения бывшего Эриванского ханства. Именно в результате интеракции кавказских и турецких армян возник армянский национализм. В противостоянии с Османским государством в 1880-х – 1900-х он оформился в радикальное военизированное движение. Оно, в свою очередь, в 1905-1906 перенесло на Кавказ беспощадные методы армянской вооруженной конфронтации с турками[982] , включавшие демонстративные убийства полицейских и чиновников, захваты заложников, изгнание иноплеменного населения из занятых местностей. Получив в 1912-1914 поддержку российских властей, это движение с началом Первой мировой войны было значительно усилено созданием в Русской армии армянских добровольческих формирований. В 1917-1918, после краха Российской империи, они составили костяк армянской армии. Эти вооруженные силы Республики Армения в 1918-1920 стали главным инструментом массового истребления и изгнания тюркского населения Эриванской губернии и Зангезура. Одновременно, в их пределы, по ходу нарастания армяно-турецкой конфронтации в 1890-х – 1910-х, увеличивался приток армянских переселенцев из Османской империи. В дополнение к мигрантам из Турции и Персии предыдущих семи десятилетий это обеспечило резкий прирост армянского населения на эриванские и зангезурские земли. 

Таким образом, без погружения в перипетии «армянского вопроса» в Турции невозможно всецело понять ни истоки армяно-тюркского конфликта на Кавказе, ни методы и цели армянского национализма в Эриванской губернии и Зангезуре. Поэтому никак нельзя обойти причины и следствия этого вопроса, имевшие прямое воздействие на судьбы кавказских тюрок. Как отмечал генерал-лейтенант российской разведки и один из архитекторов армянского национализма Камсаракан, «Армянский вопрос… нужно изучить беспристрастно, во всем комплексе»[983] :

Резкое ухудшение положения армян в Османской империи произошло сразу после Русско-турецкой войны 1877-1878 и юридического оформления ее итогов на Берлинском конгрессе 1878. В ходе него шесть крупных держав, среди которых выделялись Великобритания и Россия, принудили османов обязаться провести под их наблюдением административные реформы в тех областях Малой Азии, где по соседству с мусульманским населением имелись скопления армян. «Документы неопровержимо свидетельствуют о том, что после Берлинского конгресса 1878 положение зап. [турецких] армян не только не улучшилось, а напротив, стало ухудшаться»[984] . Так, британский офицер, находившийся в Малой Азии, сообщал в Лондон уже в декабре 1878, что положение христиан «хуже, чем когда-либо было за последние годы»[985] . А офицер Русской военной разведки, более 30 лет прослуживший в Османской империи, и люто ненавидевший турок[986] , отмечал: «И сразу после мирного Берлинского договора… турецкое правительство совершенно изменило свое отношение к армянам и их преследования и погромы продолжались годы»[987] . Один из видных деятелей националистического движения турецких армян тоже пришел к выводу о том, что именно тогда «неприязнь между турком и армянином превратилась в явную вражду»[988] . В свою очередь, другой участник многих политических событий на Южном Кавказе начала ХХ в. подчеркивал: «Политико-экономическое и правовое положение турецких армян делится на два периода: первый период до русско-турецкой войны 1877-1878 гг. и второй – от Берлинского трактата до наших дней»[989] . Современный армянский исследователь заключает: «Берлинский трактат… стал на деле первопричиной трагических событий, которые развернулись в Армении уже с начала 1880-х годов»[990] (имеется в виду исконная Армения – на востоке Турции).

О положении армян в Османской империи до середины 1880-х не менее однозначно свидетельствует масса армянских, российских и западных очевидцев и историков. Российский генерал-лейтенант, в 1832-1833 находившийся в Османской империи с политической миссией, сообщал, что турки поддерживают с армянами значительно лучшие отношения, чем с греками[991] . По его же словам, армяне тогда занимали такое положение в высших сферах империи, что контролировали монетный двор в Стамбуле[992] , а один из них – даже «первый министр, управляет всем Египтом»[993] . Офицер Русского Генштаба в 1833-1836 «изъездивший вдоль и поперек Малую Азию»[994] , отмечал, что турки на армян «глядят довольно благосклонно» и испытывают к ним «что-то похожее на уважение»[995] . Он добавлял, что «богатейшие купцы во внутренних городах Малой Азии суть Армяне»[996] . По свидетельству этого разведчика: «Армяне своим характером, образом жизни, обращением, нравами, подходят ближе к Туркам, нежели к Грекам»[997] , и «…говорят по Турецки несравненно лучше Греков»[998] . В 1840-х российский консул в Сирии и Палестине, грек по происхождению, писал: «Успехи армян должно приписать возрастающему богатству сей нации в Турции… и влиянию богатых столичных банкиров, которые забирают в свои руки все капиталы»[999] . 

Армянский писатель и чиновник российского министерства иностранных дел в 1859 восторженно сообщал, что в руках его турецких соплеменников «сосредоточены все денежные обороты, чеканка монеты и все принадлежащие правительству заводы, железные, механические, суконных и шелковых изделий, находятся под управлением единственно только Армян. Архитектор Султана Карапет-Халфа есть также Армянин и имеет значение министра публичных работ»[1000] . По данным этого бывшего российского дипломата, в первой половине XIX столетия его соплеменники занимали важные посты в османском правительстве, в том числе, должность министра иностранных дел. Тот же автор подчеркивал: «Со времени преобразовательного царствования Абдул-Меджида, Армяне живущие в Турции, пользуясь новыми преимуществами, более и более стали ощущать необходимость и благотворность народного просвещения. В продолжении последних пятнадцати лет, более ста училищ открыто Армянами в городах и селах этого государства, в которых Армянские дети обоего пола изучают истины христианской веры…»[1000] . 

Особенно ценны свидетельства армянского священника, объехавшего множество общин накануне и сразу после Берлинского конгресса – в 1878-1879. Он повествует об армянах очень богатых[1001] или просто живущих в достатке[1002] , о том, что в ряде местностей они воинственны и хорошо вооружены[1003] , и даже «приводят в трепет»[1004] мусульманских соседей; о турецких чиновниках, которые «очень хорошо обходятся с армянами»[1005] , о турках и курдах, говорящих на армянском[1006] , а также о поклонении этих трех народов религиозным святыням друг друга[1007] . Рисуя картину мирного сосуществования армян с мусульманами во многих местах, этот священнослужитель свидетельствует о более частых конфликтах своих соплеменников с греками[1008] . В свою очередь, британский полковник, объехавший Малую Азию в 1879-1882, сообщал: «В Анатолии торговля находится главным образом в руках армян…»[1009] . Полковник Русской разведки, к тому времени уже пять лет прослуживший в Турции, отмечал в 1881: «Армяне пользуются большим в сравнении с другими покоренными народами, если не уважением, то доверием турок…»[1010] . По свидетельству этого офицера, «самые солидные торговые дома в Константинополе и в других больших городах Турции принадлежат армянам»[1010] . 

Бельгийский экс-министр внутренних дел, активно выступавший в поддержку армян, писал в 1887, что они «достигли высшего управления делами Оттоманской империи»[1011] . Учебник истории, изданный в Ереване, подтверждает, что представители армянской знати «приобрели большое влияние… во дворце султана»[1012] . Четкое представление о положении турецких армян дает сделанное тем же бельгийцем перечисление категорий армянской знати Стамбула: «национальные писатели, редакторы, стоящие во главе журналов, высшие сановники, члены императорских обществ, директора и главные переводчики канцелярии Высокой Порты, директора императорских и национальных учреждений…, высшие военные чины»[1013] . А в процитированном учебнике истории отмечалось: «Как в самом Константинополе, так и во всей Турции печатное дело, цинкография, живопись, гравюра, архитектура и многие другие области науки, техники и искусства почти целиком находились в руках армянской интеллигенции»[1014] . Полковник Русского Генштаба, объехавший Малую Азию в 1895, сообщал: «Еще несколько лет тому назад… турки называли их [армян] "наши милые дети христиане"»[1015] . Тот же автор подчеркивал: «В политическом отношении армяне пользовались значительными правами, предоставленными им турецким правительством… И еще сравнительно недавно турецкое правительство настолько доверяло армянам, что принимало их к себе на службу в управления, где они доходили до высоких ступеней иерархии»[1015] . В свою очередь, генерал-майор российской армии, с 1898 по 1917 служивший на Южном Кавказе и в сопредельных с Турцией областях Персии, писал: «До 1896 г., собственно армянского вопроса в Турции не существовало, турки не делали никакого различия между собой и армянами. Последние жили, в общем, в большем достатке, чем сами турки»[1016] . А американский генерал-майор, в 1919 изучивший «армянский вопрос» по заданию президента США, сообщал: «…Большая часть промышленности, финансов, торговли, а также значительная часть интеллектуальной и административной работы в Османской империи оказалась в руках армян»[1017] . 

Армянский политический деятель Борьян, который был лично знаком с активистами армянского националистического движения[1018] , и будучи в советское время крупным чиновником, имел доступ в госархивы, в своем монументальном исследовании отмечал: «До сих пор армянский вопрос трактовался и царскими дипломатами и европейскими учеными только с точки зрения варварской политики Оттоманской империи по отношению к христианам, в частности к армянам»[1019] . Ссылаясь на архивные документы, он сообщал: «"Национальная армянская история подтверждает, что константинопольские султаны от XVI века до наших дней (1876 г.) в общем любили и, по возможности, защищали армян". Общего гонения на них не существовало, правительство соблюдало интересы подданых и пресекало в корне попытки гонения на армян со стороны отдельных лиц и правительственных чиновников…, а по отношению к России "многие армяне, – пишет Линч, – заходят так далеко, что открыто отдают предпочтение турецкому правительству"… Армяне действительно не чувствовали себя лучше в царской России и были довольны своим положением в Оттоманской империи и даже ее врагов считали своими врагами... Правовое положение их было более обеспеченным в Турции… "В Гюмюш-Хане, – пишет в 1835 году барон Врангель барону Розену, – турецкое начальство не оказывает грекам и армянам никаких притеснений относительно обрядов вероисповедания. Мирная торговля находится в их руках – греков и армян"… Между тем европейские державы выступали против турок…, и пользуясь мотивами освобождения христиан для того, чтобы оправдать грабительский поход против турок; таким образом мнимое тяжелое положение христиан было поводом и средством для осуществления колониальных захватов»[1020] . Борьян заключает: «Благодаря благосклонному отношению султанов к армянам вплоть до 1878 года, армянская буржуазия, сконцентрированная в Константинополе и державшая в своих руках финансово-экономическую жизнь Турции, играла крупную роль в хозяйственной жизни Оттоманской империи, и ее представители занимали важные государственные посты, вплоть до министров»[1021] . 

Еще более красноречиво и убедительно положение своих соплеменников в Османской империи описал военный разведчик, генерал-лейтенант Русской армии, и один из архитекторов армянского национализма в Турции Камсаракан. Он прослужил в этой стране, по его собственным словам[1022] , более трех десятилетий, и люто ненавидел турок[1023] (подробнее о нем мы расскажем чуть позже). Так вот, он писал в 1919[1024] : «Высокая Порта не покровительствовала так ни одному христианскому народу в Турции, как армянам, давшим ей столько выдающихся государственных мужей, сколько не дали все остальные проживающие в Турции христиане вместе взятые. Никакой ненависти, абсолютно никакой не было между ними (турками и армянами); турки называли их sadékané milléte (преданной нацией), и, как правительство, так и народ, ценили их больше, чем ценили русские их соотечественников [армян] на Кавказе. В высших слоях турецкого общества, у султаната и других высокопоставленных лиц на ответственных постах работали почти исключительно армяне… Столь же сердечные, зачастую даже братские отношения существовали между двумя народами внутри страны, где армяне (земледельцы) обладали плодородными участками земли, и благодаря этому их положение здесь было гораздо лучше, чем у их собратьев в России… Наиболее ярким доказательством благосклонности Турции к армянам является следующее: спустя несколько лет после Крымской войны [1853-1856] Оттоманское правительство предоставило им весьма широкую для того времени автономию с Национальным собранием в Константинополе. Это был самый настоящий маленький парламент, компетенция которого распространялась не только на политические вопросы. Каждая армянская община внутри страны имела свой Национальный совет, где совершенно свободно обсуждались все общинные дела. Ни один другой христианский народ в Турции не имел ничего подобного»[1025] . Камсаракан резюмирует: «Итак, я привел доказательства того, что отношение между турками и армянами всегда были хорошими. И если сейчас между ними существует взаимная ненависть, то она возникла лишь со времен русско-турецкой войны 1877 года»[1026] .

Война Российской и Османской империй 1877-1878 послужила мощным стимулом резкого изменения в положении турецких армян. Хотя главные сражения происходили на Балканах, Действующий (Кавказский) корпус Русской армии сумел занять значительные территории Малой Азии[1027] , вперемешку заселенные мусульманами и армянами[1028] . В командовании всей Русской армией на Кавказе имелась влиятельная «армянская партия»[1029] , а начальником войск в Малой Азии был генерал армянской национальности[1030] , выделялись и другие офицеры-армяне[1031] . В Действующем (Кавказском) корпусе были отдельные добровольческие подразделения[1032] кавказских армян, численность которых составляла несколько десятков тысяч[1033] . Все это имело сильное моральное воздействие на их соплеменников в Малой Азии. Армянское население[1034] и духовенство[1035] в занятых турецких областях радостно приветствовали оккупантов, и оказывали им всяческое содействие[1036] . «Готовность служить нам населения занятого нами края превосходит всякие ожидания»[1037] , – восхищался главнокомандующий Кавказской армии. А желающих вступить в Русские войска было так много, что командующий Действующим корпусом считал необходимым сформировать из турецких армян, как минимум, один полк[1038] . В итоге были созданы отряды численностью 1200 человек[1039] . Кроме того, по меньшей мере, в шести крупных городах, оказавшихся в зоне военных действий, орудовали отряды ополчения, сформированные местными армянами[1040] . По итогам войны Османская Турция лишилась в Малой Азии трех богатых[1041] северо-восточных областей[1041] , отошедших к России[1042] . Кроме того, Стамбул был принужден выплатить победителю огромную контрибуцию[1043] . Поражение в целом, включая утрату большей части владений на Балканах, нанесло империи такой удар[1044] , от которого она уже не сумела оправиться. Крайне болезненное восприятие столь чувствительного исхода войны властями и мусульманским большинством обострялось[1045] в Малой Азии активной поддержкой противника армянскими турецкоподданными и особенно их участием в сражениях на стороне России. Это послужило мощным мотивом резкой перемены отношения к армянам. «Настали тяжелые испытания армян. Турки стали сразу непримиримыми врагами»[1046] , – резюмировал армянский историк и общественный деятель Чалхушьян. 

Уже результаты сражений осени 1877[1047] , по словам бывшего русского консула на северо-востоке Турции, восстановили «в Малой Азии веру в несокрушимость нашего оружия»[1048] . Как следствие, в декабре, когда османские войска терпели от русских одно поражение за другим, армянское духовенство устроило в Стамбуле грандиозную демонстрацию[1049] в поддержку противника собственной страны. Столичный патриарх армян заявлял: «Двести лет мы смотрим в сторону России и ждем от нее спасения. Ни в чем не вижу я спасения, кроме как в заключении союза [турецких армян] с Россией»[1050] . Тогда же, в декабре 1877, представители армянской элиты[1051] Стамбула обратились к правительству России с просьбой о присоединении к ней исконной (Турецкой) Армении. 

Еще до заключения между воевавшими странами послевоенного соглашения, «высшие чиновники оттоманские армянского происхождения»[1052] , член Государственного совета и главный доктор военного министерства, пользуясь служебным положением, вступили в тайные контакты с представителем российского руководства Игнатьевым. До войны этот генерал-лейтенант Генштаба[1053] , «дипломат и разведчик, энтузиаст тайных операций»[1054] , в течение 12 лет[1055] возглавлял посольство в Стамбуле. Еще тогда армяне регулярно доставляли ему «политические сведения, а он, в отплату, их административным и судебным делам оказывал защиту»[1056] . «Главною и неизменною целью»[1057] его на посольском поприще «было разрушение Турецкой империи и замена ее христианскими… народностями»[1057] , а «самым больным местом»[1058] османов он считал их владения в Малой Азии. И вот теперь, по заданию стамбульского патриарха[1059] , упомянутые должностные лица вышли на Игнатьева, чтобы «открыто просить покровительства России»[1060] . Тайное содействие в этом оказывал еще один армянин на государственной службе – секретарь самого министра иностранных дел Турции[1061] . Они убеждали победителей оказать давление на османские власти ради предоставления армянам автономии в Малой Азии[1062] (стоит задуматься, что бы случилось с высшими должностными лицами современной Армении, вступившими сразу после войны в тайный сговор с иностранным государством против своего правительства). Эти чиновники весьма откровенно объяснили Игнатьеву мотивы своего обращения: «…Армяне, чтобы извлекать себе выгоды и иметь значение в Турции, должны были оставаться преданными Порте, пока можно было надеяться на сохранение Турецкой империи и возрождение оной посредством задуманных Европою преобразований; но так как теперь существование Турции, как великой державы, становится невозможным, то армянам несравненно выгоднее добиваться возрождения Армении под покровительством России»[1063] . За кулисами дальнейших русско-турецких переговоров те же чиновники настаивали в контактах с Игнатьевым, что он требует «слишком недостаточно для их народности»[1064] . И ради дополнительного убеждения к нему была направлена еще одна делегация от высшего армянского духовенства. Выступая «от имени всего армянского населения», делегаты просили Россию принять их «под свое покровительство и вытребовать для армян Анатолии такое же автономное самоуправление, которое дано будет областям Европейской Турции [балканским народам]»[1065] . Почти одновременно в столицу Российской империи прибыл другой представитель высшего армянского духовенства Турции. В переговорах с военным министром «он говорил о желаниях армянского населения Малой Азии получить также некоторую автономию; предлагал в случае возобновления войны формировать из армян милицию [добровольческие вооруженные формирования]»[1066] . 

В результате всех этих закулисных контактов по требованию российской стороны в проект договора с турками был включен пункт, обеспечивавший армянские интересы. По словам Игнатьева, это давало России право «официально вмешиваться»[1067] в отношения между турками и армянами, и «придать соответствующие обстоятельствам развитие армянскому вопросу в Турции»[1068] . Именно этот договор, навязанный османам Игнатьевым с подачи самих же армян, – «единственная истинная причина их резни из-за большого недовольства Турции»[1069] . Так утверждал уже упоминавшийся российский разведчик Камсаракан[1070] , один из архитекторов армянского национализма, принимавший участие и в самой войне, и в последовавших затем переговорах с турками. Камсаракан отмечал: «Они [османы] были убеждены, что Россия думает об армянах лишь для того, чтобы иметь в будущем благовидный предлог для продолжения войны»[1071] . Близкий соратник Камсаракана, один из основоположников армянского национализма, Португалян в 1895 с горечью резюмировал: «Россия, каждый раз приходя и решая свои проблемы с помощью армян, оставила нам подарок, а именно ярость мусульман по отношению к армянам...»[1072] . 

В рамках «Большой игры», ознаменовавшей соперничество Великобритании и России в Азии, Лондон не желал, чтобы русские закрепились в Малой Азии[1073] , помимо прочего, посредством армян[1074] . Накануне[1075] , во время[1076] и сразу после[1077] войны британцы активно защищали целостность Османской империи от посягательств России, и даже чуть было не вступили в конфликт на стороне турок[1078] в Малой Азии[1079] и на Кавказе[1080] . Летом 1878 Лондон добился созыва Берлинского конгресса, чтобы юридически оформить итоги Русско-турецкой войны (кстати, именно на той международной конференции английский впервые стал языком дипломатического общения[1081] ). 

В преддверии столь знаменательного события «делегаты армянского народа»[1082] Османской империи отправились в столицы крупных держав[1083] . Эти посланники убеждали иностранные правительства оказать давление на турецкие власти ради учреждения обширной Армянской провинции, от Черного моря до Евфрата, которая бы управлялась армянскими чиновниками[1084] . Одним из первых, кто обещал защищать на предстоящей конференции интересы армян, был глава МИД Франции[1085] . Но в ходе последовавшего Берлинского конгресса представители Парижа никак не проявили себя в данном вопросе. Зато с подачи русских и британцев крупные державы принудили османов[1086] обязаться провести под их наблюдением управленческие реформы в областях Малой Азии с армянским населением. Одна из целей этих преобразований, как настаивали державы[1087] , заключалась в образовании новых территориально-административных единиц так, чтобы армяне составляли в них преобладающую долю населения. Выдвигались требования о назначении христиан руководителями этих областей и создании местных силовых структур с репрезентативным армянским представительством (хотя в некоторых провинциях[1088] Малой Азии и так имелись «начальники из христиан, даже в тех участках, в которых мусульман больше»[1089] ). Перспективы такого заступничества были очевидны, учитывая результаты войны на Балканах[1090] . Там в местах компактного проживания христианского населения Россия, при участии европейских держав, тоже добивалась проведения реформ и автономии «в пределах Турции»[1091] , а также назначения христиан на руководящие посты. Но по итогам военных действий 1877-1878 Османская империя лишилась большей части своих балканских владений[1092] . А Берлинский конгресс закрепил[1093] это юридически. На таком фоне турки хоть и обязались провести «армянские» реформы, но вовсе не собирались этого делать. Малая Азия имела для них куда большее значение[1094] , чем уже утраченные европейские владения. 

Тот факт, что крупные державы выступили гарантами проведения реформ, вызвал «самые неумеренные надежды»[1095] в армянской среде[1096] . Согласно протоколу конгресса, глава британского МИД заявил: «…Интересы армян должны быть взяты под защиту, и цель предложения заключается в том, чтобы подать им надежду на немедленные улучшения…»[1097] . В результате «...рассмотрение Армянского Вопроса стало сигналом для подъема армянской освободительной борьбы»[1098] . Как отмечает армянский исследователь, на фоне минувшей войны и Берлинского конгресса османы восприняли «выступление армян как измену империи… нужно было устранить зло в их лице как причину вмешательства великих держав во внутренние дела империи»[1099] . 

Для самих европейцев, в первую очередь Великобритании и Франции, взятые ими обязательства носили декларативный характер. Они не собирались оказывать реального давления на османов ради реализации прописанных на бумаге преобразований. Истинная их цель заключалась в том, чтобы лишить[1100] Россию монополии в «армянском вопросе», и таким образом предотвратить еще большее ее продвижение вглубь Азии. Именно поэтому, проявляя показное сочувствие армянам, британская дипломатия сконцентрировалась на сохранении азиатских владений султана[1101] . «Все ограничилось таким образом одной лишь дипломатической комедией»[1102] , – писал сочувствовавший армянам бельгийский экс-министр внутренних дел. А бывший британский премьер Ллойд-Джордж впоследствии отмечал: «Английская дипломатия использовала армянский вопрос лишь для борьбы с Россией и укрепления своего положения в Турции»[1103] . Этот вопрос, по оценке одного из видных деятелей армянского националистического движения, возник вследствие «катастрофического противоречия интересов»[1104] великих держав. В свою очередь, современный армянский исследователь подчеркивает, что на Берлинском конгрессе «Армянский вопрос в юридическом плане стал проблемой европейской дипломатии, то есть был интернационализирован, но в конечном итоге, именно это принесло армянам неслыханные бедствия»[1105] . 

Лондон был заинтересован в сохранении территориальной целостности Османской державы. «…Интересы Великобритании… настоятельно требуют предотвратить распад Турецкой империи»[1106] , – отмечал британский посол в Стамбуле. В июне 1878 его страна заключила «оборонительный союз» с османами, «чтобы пресечь с помощью оружия поползновения России на турецкие территории»[1107] . Тем самым Лондон официально взял на себя обязательства покровителя и защитника Стамбула[1108] . На Берлинском конгрессе[1109] британцы «с поразительным упорством»[1110] старались «устроить дела турецкого султана»[1111] , дабы «не дозволить России низвести Турцию на степень полного себе подчинения»[1112] . Турецкие власти к тому времени были уже крайне зависимы от Лондона[1113] – настолько, что в ходе переговоров с русскими о перемирии в 1878 османы каждый пункт договора согласовывали с британскими советниками[1114] . А в марте 1879 военный министр России записал в своем дневнике: «Настоящий хозяин в столице Турции уже не султан, а представитель Англии… осталась только вывеска "Турецкой империи"»[1115] . 

Еще со второй половины 1850-х «…целостности Оттоманской империи стали наносится наиболее сильные удары в то время, как ее внутренние дела, ее финансы, учреждения сделались со стороны всех великих держав предметом общего и систематического вмешательства»[1116] , – отмечал бельгийский дипломат. Два десятилетия спустя Лондон уже обладал огромным влиянием на османский административный аппарат и вооруженные силы[1117] . Стамбул также сильно зависел от Парижа. Основная часть государственного долга османов приходилась на Францию (40%) и Великобританию (29%)[1118] . Обе державы получали огромные прибыли за погашение предоставленных кредитов[1119] . В середине 1870-х платежи по займам поглощали[1120] половину доходов казны. Выделение кредитов все более сопровождалось согласием Стамбула выполнять те или иные требования европейских держав[1121] . В 1875 Османской Турции едва хватало государственных доходов на покрытие процентов по европейским кредитам[1122] , и она объявила о своем банкротстве[1123] . Последовавшая вскоре война с Россией окончательно истощила[1124] финансы империи. В результате там был установлен полный финансовый контроль европейских держав[1125] . Французы заполучили управление[1126] центральным государственным банком, вместе с британцами они добились от турок права на взимание многих налогов[1127] , и буквально превратили страну в свою полуколонию[1128] . «…Турция постепенно была поставлена под надзор Европы, против которой она не была уже в силах бороться»[1129] , – отмечал в декабре 1894 бывший премьер Великобритании. 

Британцы и французы[1130] располагали предостаточными рычагами воздействия на Стамбул ради проведения реформ, в которые так поверили армяне. Но, опасаясь, что этим воспользуется Россия, имевшая протяженную границу с Малой Азией (ок. 550 км[1131] ), Лондон и Париж вовсе не были заинтересованы в этих преобразованиях. Зато постоянная манипуляция «армянским вопросом» в отношениях с турками позволяла им добиваться дополнительных экономических преференций[1132] и новых уступок в Восточном Средиземноморье. Наглядным примером служит согласие Стамбула, накануне Берлинского конгресса, отдать британцам Кипр[1133] , что в значительной мере обеспечило Лондону контроль над азиатскими владениями османов в Средиземноморье[1134] . И это всего лишь взамен на обязательство защищать в будущем Малую Азию от российского вторжения[1135] . 

Еще до войны русский посол в Стамбуле Игнатьев, называвший англичан не иначе как «заклятые враги наши»[1136] , стремился «привлечь к России» [1137] османских армян, «уменьшив западное на них влияние»[1137] . В 1876-1877 среди армянской элиты Стамбула образовались две неформальные фракции. Одна ориентировалась на Россию, вторая на Великобританию[1138] . «Армяне… имеют с этого времени двух покровителей. К несчастью, эти оба покровителя – соперники»[1139] . На Берлинском конгрессе британский премьер заявил армянской делегации, что только его страна является подлинной защитницей[1140] армянских интересов. В 1879 армянский патриарх Османской империи обратился к послу Великобритании с призывом: «…Да распространится Ваше покровительство на всех моих соплеменников…»[1141] . В конце 1870-х – в 1890-х действующие и бывшие высокопоставленные чиновники в Лондоне, стремясь ослабить пророссийские чаяния армян, делали громкие заявления в их поддержку и расточали особенно щедрые обещания[1142] . Почетный секретарь одной из англо-армянских общественных организаций позже вспоминал: «В палате общин [одна из палат британского парламента] я слышал своими собственными ушами, как помощник государственного секретаря по колониальным делам… толковал в дифирамбическом тоне о благах, которыми Англия, как из рога изобилия, будет осыпать армян... [Их] дикая страна должна будто бы процветать подобно розе…»[1143] . Как следствие, ориентация на Великобританию стала[1144] преобладающей среди турецких армян (за исключением тех, что жили близ российской границы – на северо-востоке Османской империи). Еще в 1878 военный министр России писал в своем дневнике: «Армяне хитрят [с русскими] и заискивают в Англии, которая поддерживает их в видах нам враждебных»[1145] . А в 1883 российский консул в Мосуле сетовал «на тяготение их к Лондону»[1146] . По свидетельству американского миссионера, работавшего в Малой Азии, армяне «верили слову Англии, как Писанию… Можно ли удивляться, что надежды и ожидания снова возникли в сердце армянского народа»[1147] . В 1886 генерал-майор Русского Генштаба, почти пять лет прослуживший в Стамбуле, отмечал «в М. Азии усилия Англии образовать, под ее покровительством независимую Армению»[1148] . В качестве «наиболее вероятного кандидата» «на армянский престол» армянами на востоке Турции даже назывался некий «родственник королевы Виктории»[1149] . Но уже в первой половине 1890-х гг. британская ориентация сменилась на пророссийские настроения. «Среди армян проявляется довольно сильное недовольство против англичан, бросивших несчастных армян на произвол судьбы»[1150] , – сообщал российский посол в Стамбуле. То же самое подтверждал уже упоминавшийся американский миссионер: «В течение четырехлетнего своего пребывания в восточной Турции я заметил явное и быстрое охлаждение армян к Англии в пользу России, которая теперь представляется единственным источником помощи»[1151] . Русский военный агент в Лондоне добавлял: «Обратить все симпатии армянского населения в Турции от Англии к России, я думаю, и не трудно и не долго…»[1152] .

Российское руководство, армия и общественность были сильно разочарованы скромными результатами дипломатических баталий на Берлинском конгрессе[1153] по сравнению с ратными успехами отгремевшей войны. «Русское общество… никак не могло освоиться с мыслью, что, сокрушив Турцию, мы поработали не для себя, а только открыли дорогу Европейской колонизации и европейскому капиталу»[1154] , – отмечал секретарь генконсульства России в Стамбуле. Ему вторил основатель агентурной сети российской разведки на Балканах: «Русскому сердцу больно и обидно читать анналы Берлинского конгресса, судилища, на которое мы предстали чтобы покорно выслушать, как другие, не воевавшие, не пролившие ни слез, ни крови, будут стремиться "вполне уничтожить результаты войны", войны нашей…»[1155] . Британцам, при поддержке других европейских держав, в ходе Берлинского конгресса удалось[1156] лишить россиян многих военных достижений. «Великие мастера англичане устраивать свои дела. А мы? Просто руки опускаются, когда подумаешь, что все это творится после такой победоносной войны»[1157] , – сокрушался один из членов русской делегации на конгрессе. И даже в соперничестве за симпатии нарождавшегося при их покровительстве армянского национализма британцы вначале преуспели больше русских. 

На фоне такого геополитического положения в российских правящих кругах «обозначились два резко противоположных направления»: многие чиновники правительства, руководство внешнеполитического ведомства и послы, особенно старшего поколения, считая, что их страна не имеет сил тягаться с Туманным Альбионом, выступали[1158] против активной политики на Востоке. В свою очередь, «партия реванша» настаивала, что следует копить силы и, пользуясь растущим кризисом Османской империи, готовиться к скорому возобновлению экспансии. В конце 1870-х – 1880-х к этой позиции склонялся император Александр III[1159] , ее разделяло руководство Генштаба[1160] и немало молодых дипломатов, служивших на Балканах и в Турции[1161] . Ее развал сторонники этой «партии» считали неизбежным, а Малую Азию – главным направлением продвижения России при разделе османского наследия. «Можно утвердительно сказать, что в случае вторжения наших войск в Турцию, они встретят в армянах надежных союзников, всегда готовых содействовать…»[1162] , – сообщал в 1881 в военном обозрении Малой Азии полковник Русской разведки, находившийся в Стамбуле.

Через полгода после Берлинского конгресса «в марте 1879 г. британское правительство учредило в Малой Азии военные консульства…»[1163] . По свидетельству английского генконсула в этом регионе, «Цель нашей миссии была собственно политическая, но мы решились собрать как можно более сведений…»[1164] , в том числе, военного характера, и по «армянскому вопросу»[1165] . Позже полковник Русской разведки, объехавший Малую Азию, отмечал, что с появлением этих военных консулов «вся страна оказалась покрытою сетью английской агентуры». Причем, по его данным, «Консулы и агенты Великобритании в своей деятельности нашли себе усердных помощников в лице армян…»[1166] . И «одновременно с тем начинается вмешательство английских консулов во внутренние дела Азиатской Турции»[1167] . Уже в августе 1879 российский военный министр заявил в доверительной беседе германскому императору: «Англия организует вооружения в Малой Азии, которая наводнена ее чиновниками, генералами и офицерами под видом консулов, что, очевидно, облегчает ее враждебные намерения относительно нашего положения на Кавказе. Столкновения на востоке неминуемы»[1168] .

Первые армянские эмиссары и лазутчики, по заданию российского руководства, приступили к сбору военной и политической информации в Персии и Турции, в том числе по армянской тематике, еще в начале XVIII столетия[1169] . С 1820-х – 1840-х[1170] в Малой Азии действовала Русская военная разведка. Уже тогда она уделяла[1171] отдельное внимание армянам и пользовалась[1172] их содействием. А с начала 1870-х, в противостоянии британцам[1173] , эта деятельность стала более активной и основательной[1174] . Для «системы нашей военной агентуры в Азиатской Турции»[1175] , особенно после войны 1877-1878, туда направлялись представители «интеллектуальной элиты армии»[1176] – опытные офицеры разведки Генштаба[1177] . В статусе негласных военных агентов[1178] они засылались на длительное пребывание под дипломатическим прикрытием – в ранге секретарей консульств, вице-консулов или консулов[1179] . При этом Русская разведка уделяла особое внимание двум крупным городам на северо-востоке Малой Азии – Вану и Эрзеруму. 

Ван имел, по выражению главы Русской разведки в Стамбуле, «весьма важное значение, как многолюдный торговый город посреди, можно сказать, пустыни». Он же подчеркивал в контексте приготовлений к очередному конфликту с Турцией, что «местность до г. Вана…, где много куртинских [курдских] кочевий, весьма важно для сдержания курдов в покорности»[1180] . Значение этого богатого[1181] города определялась и географическим положением: от границы с Кавказом он находился на расстоянии лишь около 160 км, и являлся важным транзитным пунктом в соседнюю Персию[1182] . К тому же, в этом городе и его окрестностях имелись крупные общины армян[1183] и христиан-ассирийцев (айсоров), тяготевших к России[1184] . «Ванский вилаят рассматривается как древнейшее местопребывание армян»[1185] , – отмечал полковник Русской разведки, специализировавшийся на Азиатской Турции. Из всех областей Малой Азии Ванская провинция была единственной[1186] , где армяне составляли большинство населения. «Добрая половина» ванских армян состояла «в русском подданстве»[1187] . Они имели в Эривани родственников (недавних переселенцев), ездили[1188] туда по делам торговли и на заработки. Благодаря этому в Ване еще накануне войны имелась русская агентурная сеть, состоявшая преимущественно из армян. Работа разведки облегчалась благодаря давним и постоянным торговым сношениям с Эриванью[1189] . Значение ванской агентуры повышалось за счет того, что с 1860-х Ванский регион играл заметную роль[1190] в качестве одного из религиозно-интеллектуальных центров армянского населения Османской империи. 

Эрзерум являлся административным центром провинции, на которую после войны 1877-1878 приходилась основная протяженность границы Турции с Российской империей. В конце 1870-х этот город считался[1191] командованием Кавказского военного округа «столицей Армении»[1192] , с завоеванием которой «мы спокойно владели бы страною»[1193] . По оценке же турецкого генералитета, потеря этого города угрожала османскому господству в Малой Азии[1194] . Поэтому неудивительно, что в Эрзеруме, имевшем тесные торговые связи с Эриванью[1195] и Тифлисом[1196] , Русская разведка еще до войны[1197] работала более активно, чем в Ване, а во время боевых действий против турок сражался отряд ополченцев из местных армян[1198] . Эрзерум оценивался как ключевой пункт[1199] на северо-востоке Турции, имеющий «первостепенное стратегическое значение»[1200] . Его чрезвычайную важность в конце XIX – начале XX века подчеркивали[1201] многие специалисты Русского Генштаба, который курировал военную разведку и подготовку к будущей войне[1202] .

Российским тайным операциям и пропаганде на северо-востоке Малой Азии способствовал ряд факторов: временное пребывание после войны на приграничной территории Османской империи Русских войск, в том числе, в Эрзеруме[1203] ; близость к границе, с ее турецкой стороны, крупных скоплений армянского населения; его родственные и торговые связи с Кавказом; давние симпатии к северному соседу части османских армян, особенно тех, которые жили ближе к границе[1204] ; убежденность их кавказских соплеменников, интегрированных в российскую элиту, что «армянский вопрос» в Турции может быть решен только силами России. Уже упоминавшийся российский разведчик Камсаракан признавал: «Хотя среди армянской интеллигенции, особенно в России, имелось стремление к достижению независимости Великой Армении [на территории Османской империи], подавляющее большинство армян в Турции стремилось лишь к социальным реформам…»[1205] . Невзирая на это, основной печатный орган кавказских армян, газета «Мшак», стала рупором идеи вооруженной борьбы турецких армян[1206] при поддержке Российского государства[1207] . Главным редактором этого издания был Арцруни[1208] – внук крупного землевладельца Вана и сын генерал-майора Русской армии, автора проекта противодействия британской экспансии в регионе[1209] . Еще накануне войны «Арцруни в ряде передовиц во "Мшаке" призывал турецких армян восстать против Оттоманской империи с целью добиться освобождения»[1210] . Когда же во время войны турецкие армяне не подняли массового восстания, Арцруни объявил: «нужно внешнее влияние, внешняя сила»[1211] . 

Эмиссар той самой «внешней силы» объявился ровно через три месяца после учреждения в Малой Азии британских военных консульств. То был уже цитировавшийся участник войны 1877-1878[1212] , полковник Русского Генштаба[1213] , Константин Камсаракан. В июле 1879[1214] он прибыл в Ван в качестве вице-консула[1215] . Его непосредственный начальник, глава разведки штаба Кавказского военного округа, характеризовал Камсаракана, как «опытного и отличного офицера…, и знающего прекрасно восточные языки»[1216] . На новом месте он быстро наладил работу агентурной сети не только в Ванской провинции, но и других областях Малой Азии. Спустя полгода после прибытия полковник уже имел доступ к зашифрованной переписке[1217] турецких чиновников и высших офицеров в регионе со стамбульским начальством. Впоследствии он сообщал в штаб Кавказского военного округа: «Веду дневник военных сведений, каковой вышлю с будущей почтой. Все шифры, проходящие через Ван (из канцелярии султана…), мне известны дословно: сообщаются мне одним из высокопоставленных лиц здешней администрации. Копии с них опасаются выдать, но подробное содержание упомянутых шифров помещено мною в дневнике»[1218] . Судя по его донесениям, особое внимание Камсаракан уделял состоянию и передвижениям турецких войск[1219] , антиправительственным выступлениям, антитурецким и пророссийским настроениям местных армян[1220] , несториан[1221] и курдов[1222] . По свидетельству русского консула в Мосуле, «кавказское военное начальство высоко ценило Камсаракана за важные сведения, которые он, благодаря местным связям, был в состоянии доставлять»[1223] . 

Военной тематикой активность Камсаракана не ограничилась. Уже вскоре после обустройства на новом месте он указывал в одном из своих донесений «на вредные последствия для вновь открытого русского вице-консульства, если представитель России окажется вынужденным решительно устраниться от поддержки местных христиан. Вмешательство агента Англии в подобных случаях – с одной стороны, и безучастие вице-консула России – с другой, – могут охладить к нам чувства турецких христиан, преданных России до мозга костей и всегда видевших в нас единственных защитников своих…»[1224] . Он рекомендовал руководству сделать ставку на христианское население[1225] , и убеждал начальство в искренней преданности России своих соплеменников в турецких владениях. «…К кому бы ни обращались за помощью здешние армяне, но они ждут действительной поддержки только от России. Если между учащимися армянами и есть лица, по простительному заблуждению опирающиеся на Англию, то, с другой стороны, нельзя не признать за истину, что подавляющее большинство их всецело предано России и верит только в ее заступничество»[1226] . На фоне таких донесений за поразительно короткое время этот полковник Русской разведки, происходивший из древнего княжеского рода[1227] , стал одной из ключевых фигур влиятельного в Ване кружка армянских интеллектуалов, занимавшихся популяризацией идей «национального освобождения». Российский консул в Мосуле сообщал: «Камсаракан был завзятым армянским патриотом и, нисколько этого не скрывая, пользовался своим положением русского [вице-]консула для целей армянской революционной пропаганды. Между армянами он считался царственного происхождения и имел на них огромное влияние. Наше правительство об этой стороне деятельности Камсаракана было вполне осведомлено…»[1228] . 

В связи с такой «осведомленностью» стоит вспомнить, что за 15 месяцев до отправки Камсаракана в Ван, в марте 1878, по свидетельству военного министра России, представитель высшего армянского руководства Турции просил его прислать туда «кого-либо из наших офицеров, армянской национальности, для руководства и организации вооруженного восстания»[1229] . Министр обещал «подумать и переговорить с кем следует»[1229] . А в августе 1879, буквально через месяц после прибытия Камсаракана в Ван, в доверительной беседе с императором Германии, которая считалась тогда союзницей России, тот же министр заявил, что вряд ли стоит полагаться «на прочность и долговечность того порядка вещей, который придуман на Берлинском конгрессе»[1230] . На это германский император спросил: «А разве вы задумываете снова переделывать постановления Берлинского конгресса?»[1230] . Русский военный министр ответил: «…Вопрос в том, удовлетворено ли Берлинским трактатом христианское население Турции; долго ли будет оно сдерживаемо в нынешних ненормальных условиях существования; рано или поздно появятся снова признаки неудовольствия; могут возникнуть беспорядки…»[1230] .

На этом фоне два ближайших соратника Камсаракана по Ванскому кружку тоже заслуживают отдельного упоминания. Самый известный из них – Хримян (Мкртич I), бывший армянский патриарх Стамбула[1231] и будущий Католикос всех армян[1232] , утвержденный в этой должности российским монархом. Родом он был из окрестностей Вана[1233] . После поездок на Кавказ в 1841[1234] и 1860[1235] Хримян поддерживал связь с тамошними соплеменниками. По возвращении в Турцию, в 1860-х, вел активную деятельность[1236] в Ванском регионе. «Люди, хорошо знающие настроение турецких армян, уверяли, что простой народ, по одному слову о. Хримиана, пойдет за него в огонь и воду»[1237] . «Он тот испытанный государственный деятель, от которого народ, за неимением собственного царя, ожидает руководительства… он стоял в первых рядах армянского движения»[1238] и «воскресил… идеал национализма»[1239] . «Хримяна обвиняли в том, что он работает над возрождением старого армянского царства…»[1240] . С довоенного периода с ним тесно кооперировался другой видный деятель Ванского кружка интеллектуалов – Португалян[1241] . Накануне войны последний уехал в Россию, где сошелся[1242] с уже упоминавшимся редактором газеты «Мшак» Арцруни, и часто публиковался в его издании[1243] . 

Все трое, Камсаракан, Хримян и Португалян, собрались в Ване летом 1879. Будущий Католикос прибыл туда практически одновременно с двумя другими специально, «чтобы распространять освободительные идеи»[1244] . Тогда же британский посол в Стамбуле информировал свое правительство: «…В Азии [турецкой] в один прекрасный день может возникнуть армянский вопрос, подобно тому, как возник болгарский в Европе [при активном участии России], следствием которого была последняя [Русско-турецкая] война. Те же интриги ведутся в настоящее время в Малой Азии..., чтобы восстановить [против властей] армянскую национальность…» и спровоцировать «европейское вмешательство»[1245] . Впоследствии российский политический деятель, тесно общавшийся с армянскими националистами на Балканах, с их слов отмечал: «…С конца 70-х годов [XIX в.] в турецкой Армении приобретает большую популярность идея вооруженного восстания против турецко-курдского владычества, при чем восстание должно было, по мысли революционеров, вызвать вмешательство держав, в первую голову – России. Агенты петербургской [российской] дипломатии стремились тогда привлечь на свою сторону и приручить армянских революционеров»[1246] . Как раз в 1879 «посетили Закавказский край некоторые из константинопольских и ванских патриотов, а другие деятели тех же обществ завязали с русскими армянами письменные сношения»[1247] (в том числе, лично Хримян[1248] ). А Камсаракан, уже находясь в Ване, поддерживал связь с адвокатом Джалаловым[1249] , который являлся одним из лидеров армянских националистов в Эривани.

Совместные усилия Камсаракана, Хримяна и Португаляна были направлены на создание первых военизированных националистических организаций в Ване и Эрзуруме, где сразу после войны Камсаракан служил «помощником»[1250] российского военного губернатора. «В ту пору национальное сознание армян пока еще не пробудилось, идея армянской независимости не существовала…»[1251] , – писал впоследствии о том времени французский посол в Стамбуле. 

В результате кропотливых стараний вышеуказанной троицы[1252] в конце 1879 в Ване появилась первая армянская подпольная боевая организация «Сев Хач». В течение 1880 ее боевики совершили нападения на государственные склады, и провели «акции по экспроприации денежных средств, наказанию зажиточных ванцев, выражавших верноподданнические чувства Высокой Порте»[1253] . «…Вооруженное сопротивление нельзя считать невозможным»[1254] , – докладывал в октябре 1880, со слов армянского патриарха в Стамбуле, полковник Русской разведки. Он отмечал в этой связи, что «многие молодые люди из армян, уроженцев Закавказья, тайно уходят в Турцию»[1254] . 

Через несколько месяцев в Эрзеруме была основана еще одна подпольная боевая организация – «Паштпан Айреняц»[1255] . Ее возглавил Керекцян, который во время войны 1877-1878[1256] агитировал турецких армян массово выступить в поддержку Русской армии. Его организация поддерживала связь не только с Хримяном[1257] и Камсараканом[1258] , но также с редактором газеты «Мшак» Арцруни[1259] в Тифлисе и другими армянскими активистами на Кавказе[1260] . Британский вице-консул в Эрзеруме, являясь по совместительству полковником военной разведки, сообщал, что внутренние документы организации завозились из Русской Армении[1261] . Численность «Паштпан Айреняц» достигала порядка 1000 человек[1262] . Она имела собственные партизанские отряды и склады оружия[1263] , а также создала «революционные советы[1264] » во многих городах Османской империи. 

Обе боевые организации ставили своей целью подготовку антитурецкого восстания[1265] . «Нам необходима [в Турции] не временная, не сомнительная помощь, а такая, которая бы, ослабив Порту в настоящую минуту, поддерживала бы шаткость ее владычества в Малой Азии и на будущие времена»[1266] , – отмечал в конце 1877 бывший консул России в Эрзеруме. Но созданная в этом городе тайная боевая организация «Паштпан Айреняц» в ноябре 1882 была раскрыта османами[1267] . Современный армянский историк полагает, что провал произошел с подачи британских секретных служб, которые опасались «дальнейшего усиления российского влияния в регионе»[1268] . В декабре 1882 Камсаракан сообщал управляющему российского посольства в Стамбуле: «Ныне, по поводу открытия [обнаружения властями] политического армянского общества в Эрзеруме и вследствие слухов о дурном будто бы обращении с арестованными там армянами, с одной стороны, и их желания выказать сочувствие движению эрзерумских соплеменников своих, с другой стороны, в среде ванской армянской молодежи происходит брожение, которое при первом случае может выраститься беспорядками более и менее серьезного характера»[1269] . Но были произведены аресты и членов подполья в Ване, и план их выступления оказался сорванным. В 1883 состоялся первый в истории Османской империи политический процесс над армянами[1270] (большинство осужденных было помиловано год спустя[1271] ). Камсаракан, которого османские власти обвиняли в «агитации»[1272] , оказался вынужден отправиться в Сирию[1273] ; Хримян был отозван в Стамбул[1274] ; Португаляна выслали из страны, и он обосновался в Марселе[1275] . Но это вовсе не конец истории, а только лишь ее начало... 

Наставники разъехались, но ученики остались. В 1884 почти все они вышли на свободу после непродолжительного тюремного заключения. В том же году армянский Офицер по особым поручениям Главнокомандующего Кавказской армией[1276] подчеркивал: «…единственные союзники наши в Малой Азии – армяне»[1277] . И уже осенью 1885[1278] воспитанниками Камсаракана, Хмиряна, Португаляна[1279] была образована в Ване[1280] первая политическая армянская партия, получившая название Арменакан. Ее целью провозглашалась подготовка к восстанию ради образования независимого государства[1281] . Методы[1282] : создание боевых групп, «вооружение народа», индивидуальный террор. Как и все последующие националистические организации, Арменакан делала ставку на европейское вмешательство[1283] в пользу армян с началом вооруженных выступлений. «Духовным отцом» партии[1284] , особенно в первые годы, считался обосновавшийся во Франции Португалян. А ее неформальным рупором в начальный период являлась издававшаяся им в Марселе газета[1285] . Прилагались усилия по созданию отделений партии[1286] на Кавказе, в Персии, Греции, на Балканах. Но основное внимание было сконцентрировано на образовании сети ячеек в городах Малой Азии[1287] . В них получили боевую закалку многие будущие командиры армянских вооруженных формирований. Среди таких воспитанников Арменакана выделяется Амазасп[1288] – в 1905-1906, во время армяно-тюркских столкновений на Кавказе, он руководил боевиками в Гяндже и Карабахе, в марте 1918 принимал активное участие в резне азербайджанского населения Баку, в 1919-1920 в качестве одного из высших офицеров армии Республики Армения командовал операциями по уничтожению эриванских тюрок. Амазасп происходил как раз из Вана[1289] – колыбели первых тайных националистических организаций, служившей центром и первой армянской партии. Уже через десять лет после ее создания, в июне 1895, арменаканы стали главными устроителями в Ване «организованного сопротивления»[1290] . «…Были созданы отдельные вооруженные отряды»[1291] , общая численность которых составила около 15.000 человек. Их главным предводителем стал[1292] ученик Португаляна[1293] , лидер партии Арменакан Аветисян[1294] . Незадолго до того он вместе с Хримяном[1295] посетил российскую столицу[1296] . За этой поездкой «армяне всех деревень, местечек и городов [Турции]… следили с напряженным вниманием»[1297] . Гости были удостоены «весьма милостивого приема со стороны Государя Императора и Государыни Императрицы»[1298] . Хримян, ставший к тому времени Католикосом всех армян, объявил: «…Мы армяне России и Турции, издавна привыкли лелеять в сердце нашем веру в покровительство и мощную защиту Самодержавного Царя великой России… Будем же и мы твердо верить, что достойный потомок великих Царей, наш Всемилосерднейший Государь Император Николай II, положит предел страданиям нашей церкви и наших братьев в Турецкой Армении…»[1299] . Наверное, было чистой случайностью, что двумя другими организаторами Ванского восстания 1895[1300] , наравне с Аветисяном, являлись граждане России. 

Один из лучших российских разведчиков в Турции отмечал «уже вскоре после войны 1877-78 годов, многие признаки сепаратистских стремлений армян…»[1301] . В 1879 эмиссары армянских националистов из Вана и Стамбула посетили Южный Кавказ, где установили связи с местными единомышленниками. В октябре 1880 полковник Русской военной разведки, подчеркивая, что «вооруженное сопротивление нельзя считать невозможным»[1302] , сообщал из Стамбула: «многие молодые люди из армян, уроженцев Закавказья, тайно уходят в Турцию»[1302] . В начале 1880-х «Увлечение патриотизмом охватило армянскую интеллигенцию Закавказского края, в Турецкую Армению двинулись армянские добровольцы, армянская периодическая печать открыто взывала о помощи и о пожертвовании бедствующим братьям…, а затем образовались агентства и комиссии по сбору пожертвований, которые направлялись в Константинополь, Ван и другие местности Турецкой Армении». Тогда же в Эривани «производились тайные денежные сборы, которые употреблялись на закупку оружия для турецких армян…»[1303] , разрабатывались совместные планы восстания.