Возникновение армянских политических концепций под влиянием Русско-турецкой войны и Берлинского конгресса[1308] , пропаганда вооруженной борьбы против Османской империи кавказскими армянами, агитация первых подпольных боевых организаций и партии Арменакан – все это в комплексе к середине[1309] 1880-х[1309] породило партизанско-повстанческое движение турецких армян. Вначале то были мелкие плохо вооруженные группы. Но в конце 1880-х из-за рубежа активизировалась националистическая агитация[1310] . В 1887-1893 партизанские предводители стали посещать Кавказ и установили прямое взаимодействие с тамошними соплеменниками[1311] . Для нужд конкретных партизанско-повстанческих формирований и операций были системно налажены контрабанда оружия[1312] и беспрерывный приток добровольцев из Российской империи[1313] . Как отмечал российский посол в Стамбуле, кавказские армяне «стали отправлять в Турцию оружие и военные припасы, и устраивать денежные сборы. Кроме того, для оказания активной помощи своим единоплеменникам явились многие охотники [желающие], которые, собравшись в небольшие группы, двинулись к границам Турецкой империи»[1314] . «Так судьба армянского народа оказалась в руках федаинов [боевиков-партизан]»[1315] , – с горечью признавал впоследствии писатель Лео (Бабаханян), оказавший «большое воздействие на развитие армянской исторической мысли»[1316] . 

Становление при активном участии российских граждан армянского партизанского движения в Малой Азии пришлось на период усиленной подготовки России в 1885-1896 к очередной войне с Турцией с целью установления контроля над Босфором[1317] – проливом, соединяющим Малую Азию и Европу. Российское руководство готовилось к новой войне с Турцией, а также на случай «окончательного распадения Оттоманской империи»[1318] . В сентябре 1885 император Александр III отмечал, обращаясь к начальнику своего Генштаба: «…У нас должна быть одна и главная цель: это занятие Константинополя [Стамбула], чтобы раз навсегда утвердиться на проливах и знать, что они будут постоянно в наших руках… Что же касается собственно проливов, то, конечно, время еще не наступило, но нам надо быть готовым и к этому и приготовлять все средства»[1319] . Вместе с тем, в российском Генштабе считали: «…Если в будущем суждено нам вести новую войну с турками, то азиатский театр из второстепенного, как был до сих пор, обратится в главный»[1320] . Как нельзя кстати, архиепископ Эрзерумской епархии втолковывал полковнику военной разведки: «Перемена в судьбах армян может состояться лишь после занятия края русскими войсками… Пусть нам позволят, мы завтра же пошлем депутацию от всех армян азиатской Турции с изъявлением нашей преданности русскому престолу и с просьбой о заступничестве»[1321] . А главный представитель военной разведки в Стамбуле подчеркивал: «При войне России с Турецкой Империей Азиатская Турция, при настоящих обстоятельствах, несомненно должна быть местом главных, если не единственных усилий наших войск»[1322] . В этой связи аналитиками Генштаба подчеркивалось особое значение граничащей с Кавказом Турецкой Армении[1323] , так как оттуда открывались пути «для ведения нами операции против восточной части турецкого побережья Черного моря» и «...для ведения нами операции в общем направлении и к Константинополю, и к Средиземному морю»[1324] . Как следствие, в 1880-х – первой половине 1890-х, на случай «вероятных военных действий»[1325] , на северо-востоке Турции существенно усилилась работа Русской военной разведки[1326] . «Соответственно такому значению ближайшего к Закавказью района Турецкой Армении велось и его исследование Отделом Генерального Штаба Кавказского военного округа. По настоящее время Отделом этим собрана масса материала…»[1327] , – отмечалось в служебном издании 1895. Именно с этого года Россия увеличила расходы «на ведение агентурной разведки»[1328] в Азиатской Турции до такой степени, что они многократно превышали суммы на разведдеятельность во всех других сопредельных странах.

Во время интенсивных приготовлений России к войне с Турцией и становления армянского партизанского движения был сформирован российско-французский военно-стратегический союз[1329] . В 1891-1893 эти державы договорились «защищать интересы» друг друга, «как свои собственные»[1330] , а их генеральные штабы[1331] – «постоянно взаимодействовать»[1332] , «согласовывать свои действия и обмениваться всеми сведениями, которые могут быть для них полезны»[1333] . Уже в январе 1892 французский посол в Стамбуле извещал своего босса в Париже, что наладил тесное сотрудничество с российским коллегой по оказанию давления на султана в контексте его противодействия «армянской заговорщической деятельности». Посол Франции отмечал: «Мы должны дать султану понять, что, действуя без нашего ведома, он ставит под угрозу судьбу своей империи, и что любое соглашение [по «армянскому вопросу»] вредящее нашим интересам, станет сигналом для демонстрации французского флота на побережье Сирии и русского флота на побережье Малой Азии, в Черном море»[1334] . И вскоре после окончательного оформления альянса с Россией тот же французский посол в Стамбуле писал по поводу перспектив подпольных армянских организаций в Турции: «Почва была подготовлена нужен был лишь предлог или поощрение, чтобы движение проявило себя», и тогда по всей Малой Азии «могут произойти события, которые не преминут повлечь за собой вмешательство Европы»[1335] . С 1890-1894 армянские националисты в Османской империи заметно активизировались. В столице и других городах, порой под непосредственным руководством российских граждан[1336] , проводились массовые демонстрации[1337] с целью спровоцировать репрессивную реакцию властей и тем самым вызвать всеобщее армянское восстание; осуществлялись теракты[1338] , включая убийства высокопоставленных чиновников (турок и армян); предпринимались попытки крупных вооруженных выступлений[1339] в отдельных городах и районах с последующим установлением собственного управления[1340] , пусть даже на короткое время. 

Западные и армянские источники особо подчеркивают жестокость, которую мусульмане Османской империи проявляли по отношению к армянскому населению в ходе погромов 1890-х – 1900-х. Однако, полковник Русской разведки, работавший по Азиатской Турции, отмечал, что первыми «произвели жестокости» над мусульманами боевики из числа кавказских армян, готовившиеся в российских приграничных областях к переходу в турецкую Малую Азию (партизанское формирование Кукуняна[1341] ). Как отмечал тот же разведчик, эти «подвиги были хорошо известны в [турецком] Курдистане»[1342] . И было это в сентябре 1890 – за четыре года до первой резни армян в Османской империи. «Погромы мусульман представляли собой часть стратегии армянских революционеров-дашнаков, призванной спровоцировать османское правительство на репрессии, а мусульманское население на бесчинства в отношении армян, которые привлекли бы внимание христианского мира – стран Запада и России и привели бы к их интервенции»[1343] , – отмечает современный российский исследователь. Он же цитирует одного из западных миссионеров, который работал в Малой Азии и сообщал, что активисты националистической партии Гнчак призывали использовать сочувствие к страданиям армян, чтобы спровоцировать интервенцию. Для этого они «изыскивали возможность убивать турок и курдов, поджигали их деревни… в расчете на то, что разъяренные мусульмане восстанут и обрушатся на беззащитных армян и устроят такую варварскую резню, что Россия войдет на территорию страны…»[1343] .

Подъем партизанского движения, включая массированную контрабанду оружия и отправку добровольцев с Кавказа, регулировались[1344] новыми армянскими революционными партиями – Гнчак и Дашнакцутюн. Обе созданы за границей (Женева, Тифлис) кавказскими армянами[1345] , и почти в одно время (1887 и 1890). «…Идеологами партии Дашнакцутюн и руководителями партийной политики были и являются российские армяне. Что касается армян собственно турецкой Армении, то они в партийно-политическом отношении в рядах дашнаков решающей роли не играли…»[1346] , – отмечал армянский очевидец. Основатель Дашнакцутюн, уроженец Тифлиса Назарбекян[1347] , получив образование в Петербурге и Париже, начинал политическую карьеру во Франции – в неформальном печатном органе партии Арменакан (по предыдущему повествованию мы уже знаем, что ее духовный наставник и редактор издания, Португалян, одно время являлся соратником офицера Русской разведки Камсаракана). Как и Арменакан, партия Гнчак, а вслед за ней и Дашнакцутюн были нацелены на подготовку восстания[1348] ради создания на обширных территориях Османской империи армянского государства. Как отмечал российский вице-консул в Ване, они служили «идее создания возможно большей смуты, на возможно большем пространстве»[1349] . Обе новых партии, опираясь на партизанское движение и его регулируя, широко практиковали зрелищные политические акции (манифестации, теракты[1350] ) и групповые вооруженные выступления, рассчитанные на провокацию жестких ответных мер турецких властей. Цель – вызвать всеобщее армянское восстание[1351] и сподвигнуть европейские державы к прямому вмешательству[1352] . «О том, как они полагают достигнуть "освобождения"… армяне заявляли с полной откровенностью, что стоит лишь начать, а там державы заступятся и введут свои войска в Турцию»[1353] , – сообщал полковник Русской разведки, объехавший Малую Азию в 1895, дашнаки напрямую «устанавливали связи с полит. и обществ. кругами стран Европы»[1354] . Лидеры националистов всегда связывали решение «армянского вопроса» с великими державами, что «стало катастрофой для нашего народа»[1355] , – признавал впоследствии один из деятелей националистического движения.

В конце 1880-х во Франции, Великобритании, и ряде других стран Европы происходил бум армянской агитации. «Среди армян, осевших в Европе, стали формироваться революционные партии»[1356] , – отмечал французский академик, очевидец тех событий. В Париже[1357] и Лондоне[1358] в проармянском движении участвовали десятки депутатов парламентов, бывшие и действующие высокопоставленные чиновники. Создавались общественные организации в поддержку турецких армян[1359] . Открывались издания на английском, французском и армянском языках[1360] . «И благодаря именно печати, истина в армянских делах покрывалась таким густым слоем лжи, через который невозможно было пробиться лучам правды. В данном случае, как нельзя лучше, оправдывалась та истина, что печать, зачастую не служит выразительницей мнения, а наоборот деспотически создает это последнее. Происходит это именно тогда, когда в видах пропаганды известных идей, в этой печати не дается места ничему тому, что могло бы противоречить»[1361] , – отмечал российский разведчик и вице-консул в Ване. «Для успеха дела следовало внедрить в армянскую массу две идеи: идею национального самосознания и идею свободы»[1362] , – пояснял французский посол в Стамбуле. А правительственный кабинет Великобритании «привлек армян, сгруппировал и организовал их, пообещав поддержку. И с тех пор в Лондоне существует Комитет, который занимается пропагандой и пользуется поддержкой»[1362] . В сентябре 1892 поверенный в делах Франции в Стамбуле сообщал своему министру иностранных дел: «…[армянские] комитеты за границей активизируются, чтобы привлечь внимание общественного мнения Европы в свою пользу. Приход к власти [в Великобритании] правительства Гладстона стал для них удачей, от которой они уже ожидают выгоду. Они не забыли все, что лидер либеральной партии сделал для угнетенных турками христианских народностей, и мечтают о повторении кампании по поводу "зверств", которая когда-то принесла большую пользу болгарам»[1363] . Полковник Русской разведки[1364] , работавший по Азиатской Турции, свидетельствовал: «Под влиянием иноземных, преимущественно английских внушений, в последние годы среди городских армян и духовенства началась агитация в пользу восстановления независимости армян и возрождения давно исчезнувшей Армении»[1365] . Другой полковник Русского Генштаба, объехавший Малую Азию в 1895, сообщал: «В нынешнем неудовлетворительном состоянии страны справедливо падает обвинение на английскую прессу и все поведение государственных людей Англии. Статьи, написанные в возбуждающем тоне, и образ действий английской дипломатии в армянском вопросе становятся известными в городах и селениях Малой Азии… Вести из заграницы и решения, принимаемые в Константинополе, составляют предмет оживленных толков; каждая фраза газетной статьи, слова, сказанные тем или другим из государственных людей, комментируются армянским населением в смысле вдвое более благоприятном для них, чем это есть в действительности. Мало по малу армяне проникаются сознанием, что они составляют угнетенную нацию, что необходимы коренные реформы в таком виде, что осуществление их должно привести к образованию полунезависимой армянской области; еще позднее начинается уже открытая агитация в пользу восстановления когда-то периодами существовавшего маленького царства. Параллельно с этим идет дело воспитания в школах и семье подрастающего поколения, которое приучают к мысли о том, что армяне – великая нация и имеют не только право на самостоятельное существование в пределах Турции, Персии и Закавказья, но чуть не на господствующее положение в целом свете. Одновременно организуются комитеты и благотворительные общества для сбора средств на ведение дела и для направления армянского движения»[1366] . По оценке русского разведчика, «вполне ясное осознание, что в армянском вопросе Англия ничего не теряет, а выиграть может много, побудили английскую дипломатию, прикрываясь личиной покровительства угнетенным, оказывать всевозможную нравственную поддержку агитации и начать давление через край на правительство Оттоманской империи»[1367] . Но, по данным Русской военной разведки, в 1896 британские консулы в восточных регионах Турции были заменены новыми «получившими инструкцию по мере сил успокоить возбужденные умы армянского населения»[1368] . По оценке русских, после провала попыток Великобритании использовать «армянский вопрос» для осуществления своих целей в Турции в Лондоне поняли, что от реализации стремлений армян может выиграть только Россия[1368] (с января 1897 интерес англичан к Османской империи заметно ослаб[1369] , а в начале ХХ в. они окончательно перестали, даже на словах, поддерживать турецких армян[1370] ). 

В 1880-х – первой половине 1890-х активным проводником британского влияния в среде турецких армян, по данным российской разведки, служили «американские миссионеры, которые в свою очередь, за отсутствием [в Турции] американских [официальных] представителей, в большей части Малой Азии были поставлены под юрисдикцию консулов английских и широко пользовались их покровительством, как для себя так и для своей протестантской паствы»[1371] . Согласно армянскому источнику, Великобритания являлась «инициатором и покровителем»[1372] проповеди американцев, ориентированной почти исключительно на армянское население. Вся северо-восточная часть Азиатской Турции была покрыта сетью американо-миссионерских учреждений[1373] (в середине 1880-х [1374] таковых было 743). Преобладали учебные заведения – почти бесплатные[1375] . «При этом преследуется цель, чтобы влияние прошедших их школу распространилось возможно шире по стране. Последним соображением должно объяснить и кажущуюся разбросанность американских учреждений, которые не сосредоточены в одном – двух пунктах, но рассеяны по всей Азиатской Турции»[1376] . В этих учебных заведениях прививалась нетерпимость к приверженцам других конфессий[1377] , особое внимание уделялось преподаванию древнеармянской литературы и политической истории[1378] . «…Продолжительное изучение образцов древней армянской словесности в течение четырех лет пребывания в колледжах непосредственно связано с усвоением представлений, по тенденциозным национальным источникам, о великом прошлом Армении. Отсюда уже один шаг к заявлениям о восстановлении древне-армянского царства»[1379] , – отмечал русский разведчик, посетивший[1380] такие учебные заведения в пяти городах на северо-востоке Малой Азии. Параллельно американские миссионеры активно вели проармянскую пропаганду в западной прессе[1381] . Они всячески подчеркивали огромные масштабы «Великой Армении»[1382] , древность, уникальность и культурно-интеллектуальное превосходство армян[1383] . 

Американский исследователь начала ХХ в. признавал влияние миссионеров на «развитие армянских национальных устремлений»[1384] . Служащие американо-протестантских миссий на северо-востоке Турции, очевидно, в качестве противовеса националистической агитации российских армян, постепенно вовлекались в революционную пропаганду. Показательно, что первым центром подобной активности стал Эрзерум, где с начала 1880-х ощущалось российское идейное влияние. Уже тогда молодые члены тамошней армяно-протестантской общины подключились к подпольной деятельности националистов[1385] . В 1885 на севере Центральной Турции преподаватели и учащиеся одного из американских колледжей создали подпольную организацию[1386] , на базе которой возникли несколько партизанских формирований. Численность крупнейшего из них превышала 200 боевиков[1387] . А в 1888 протестантские преподаватели в Эрзеруме стали распространять «воззвание к армянам, приглашающее восстать и сбросить турецкое иго»[1388] . В прокламации говорилось «о желательности иностранного вмешательства вообще и в частности английского»[1388] . «Известны также многократные случаи сношений миссионеров с революционными армянскими комитетами за границей»[1389] , – сообщал полковник Русской разведки, отмечая «содействие протестантских миссий революционному движению в Малой Азии»[1389] . Немало выпускников протестантских школ и колледжей стали видными деятелями партизанско-повстанческого движения[1390] , националистических партий Гнчак[1391] и Дашнакцутюн[1392] .

В 1887 бельгийский экс-министр внутренних дел, удостоенный государственных наград как Франции, так и России[1393] , разъяснял пассивность Европы в защите интересов турецких армян: в отличие от балканских христиан, «армяне вместо того, чтобы восставать, ограничились только жалобами»[1394] . Ему вторил бывший служащий английского посольства в России[1395] , поддерживавший связь с одним из экс-премьеров Великобритании: «…Армяне не только были бы вправе, но их священной обязанностью было бы восстать и низвергнуть, если у них есть хоть какая-нибудь надежда на успех, адское правительство…»[1396] . В апреле 1893 посол Франции в Стамбуле информировал своего министра о «недавнем армянском восстании». Он сообщал: «Факты сводятся к следующему: в один и тот же день вспыхнули беспорядки в Кесарии, Амасии и Мерсиване; революционные плакаты были развешены; мусульмане были убиты»[1397] . Тот же французский посол в феврале 1894 писал в Париж «о кровавых столкновениях между армянами и властями»[1398] . В этой связи он уведомлял начальство: «…Вмешательство Европы станет настоятельно необходимым… Надо только быть готовым к взрыву в один прекрасный день и суметь не удивиться этому»[1399] . 

В июле 1894 вспыхнули Сасунские столкновения[1400] . Это произошло в одноименной горной области на юго-востоке Турции[1401] , в 100 км от сирийского плацдарма французского влияния, в 240 км от российской границы, и примерно в 200 км от Вана, служившего главным перевалочным пунктом контрабанды оружия и притока добровольцев с Кавказа. Армянский священник, посетивший Сасун за 15 лет до этих событий, описал чуть ли не идиллические отношения своих соплеменников с окружавшими их курдами. Он свидетельствовал, что тамошние армяне «за исключением религии, во всем прочем похожи на курдов, даже многие из них говорят только по-курдски», и если бы не христианское вероисповедание, «то трудно было бы отличить их от курдов». Эти сведения вскоре после столкновений подтверждал секретарь российского посольства в Стамбуле, сообщавший, что сасунские армяне «в прежние времена… с курдами жили много дружнее»[1402] . Причем, они отнюдь не являлись беззащитным меньшинством, как утверждали более поздние армянские авторы. Тот же священник отмечал, что они «хорошо владеют оружием»[1403] , и на равных участвуют в «стычках» враждующих курдских родов. При этом некоторые районы Сасуна управлялись совместно курдскими и армянскими князьями[1404] . Но за время, минувшее после Берлинского конгресса, ситуация в Сасуне кардинально изменилась. Столкновениям 1894 предшествовала длительная контрабанда туда оружия с Кавказа[1405] и активная пропаганда[1406] агитаторов националистической партии Гнчак. Они эффектно воспользовались растущей миграцией в Сасун кочевых курдов, из-за засухи искавших новые пастбища. В результате возникали стычки[1407] между воинственными и владевшими оружием армянами и кочевниками-курдами. Прибывшие из-за рубежа агитаторы партии Гнчак стремились перенаправить локальное недовольство сасунских соплеменников[1408] , вызванное социально-экономическими мотивами, на борьбу против Османского государства. В июне 1893 при активном участии зарубежных эмиссаров произошла армяно-курдская «битва»[1409] . Победу одержали армяне[1410] (ок. 400 боевиков[1411] ). «В Сасунской истории, как это положительно выяснилось, обращает на себя внимание тот факт, что повод к смутам был подан армянскими агитаторами, которые организованной бандой вызвали курдское население к беспорядкам в расчете, что как последнее, так и турецкие власти перейдут к жестоким мерам и тем обратят внимание европейских держав, которые выступят в защиту армян»[1412] , – сообщал полковник Русского Генштаба, объехавший Малую Азию вскоре после этих событий. А по свидетельству другого офицера Русской разведки, армяне «в минуту первоначального успеха своего, произвели невероятные жестокости над захваченными мусульманами»[1413] . На этом фоне националисты[1414] призывали к дальнейшей конфронтации. Готовились «боевые запасы» и «горные укрепления»[1415] . «Дашнакцутюн направляет туда вооруженную дружину»[1416] . Ровно через год после первых армяно-курдских столкновений в горные районы Сасуна прибыли регулярные войска. Центральные власти решили уничтожить очаг сепаратистской пропаганды и отдали приказ на истребление мужского населения местных армян, способного носить оружие[1417] . «После упорных боев сасунцы оставили свои селения и ушли в горы, отличающиеся большей неприступностью и более скалистой местностью, чем в Черногории»[1418] , – докладывал 20 августа 1894 российский генконсул в Эрзеруме. В течение двух месяцев армянские формирования противостояли[1419] регулярным войскам. Эти события послужили поворотным моментом в отношении Османского государства и мусульманского большинства к армянам, а также в истории армянского партизанско-повстанческого движения[1420] , для которого Сасун стал одним из первых крупных[1421] плацдармов. Именно с этого времени центральная власть приступила к карательным репрессиям против армянского населения, как социальной базы революционных организаций. Среди последних партия Гнчак утратила былые позиции, и доминирующее положение заняла Дашнакцутюн[1422] . В свою очередь, репрессивная политика властей способствовала ее агитации, что обеспечило[1423] рост партизанско-повстанческого движения. Как отмечал российский вице-консул в Ване, армянские агитаторы «создали целые десятки подобных же Сасунов»[1424] . 

Для организации восстаний выбирались не те районы, где армянское население испытывало наибольшие бедствия и притеснения, а труднодоступные горные области, в которых армяне пользовались полунезависимостью[1425] и отличались воинственностью[1426] . «Условия жизни этих разбросанных общин не представляют никаких особых причин для ненависти к туркам, – отмечал ирландский арменовед-путешественник в 1893-1894 объехавший всю Малую Азию. – И я не думаю, чтобы революционное движение, к которому они все до некоторой степени причастны, зародилось в них самостоятельно или развилось бы под влиянием чисто местных условий»[1427] . Он добавлял, что в Сасуне, откуда пошла волна крупных восстаний, жили «армяне, обладающие оружием. Будучи горцами по природе, они известны своей храбростью и настойчивостью; вполне естественно, что армянские политические агитаторы, вроде Дамадьяна, остановили выбор на них, как на подходящем материале для восстания. Цель этих людей – не дать заглохнуть армянскому делу; для этого они раздувают пламя то здесь, то там и громко вопят: пожар! Этот крик подхватывается европейской прессой…»[1428] . В свою очередь, российский вице-консул в Ване отмечал, что «в коллективном рапорте европейских делегатов, состоявших при комиссии, назначенной для расследования Сасунских событий, упоминается, между прочим, о весьма назидательном показании одного из допрошенных Сасунских армян. По словам этого последнего, до появления в Сасуне Дамадияна (1893), а затем Бояджиана – он же Мурад (1894) – "армяне и курды Сасуна жили вполне согласно, как братья воды и земли"… Но, к их несчастью, именно этот район армянские тайные организации избрали для пробы своей политической агитации. Эта проба удалась вполне»[1429] . Дамадьян, которого упомянули ирландец и российский вице-консул, выделялся из примерно полутора десятков агитаторов, подстрекавших[1430] Сасунских армян. То был «типичный армянский революционер», «маленький конспиратор и корреспондент европейских газет»[1431] , прибывший из Европы и свободно владевший французским. 

Обращаясь к главе МИД России в ноябре 1894, представитель высшего армянского духовенства объяснял Сасунские события следующим образом: «Преданность армян России, обнаруженная во всех ее войнах с Турцией, есть одна из главных причин ненависти и преследования их Турцией»[1432] . Автор обращения сообщал: «…Верховный патриарх католикос, как духовный глава армян, повергает к стопам всемилостивейшего монарха [России] усердную мольбу – ознаменовать начало своего царствования заступничеством за угнетенных армян в Турции»[1432] . Показательно, что организаторами восстаний отдавалось предпочтение местностям, которые находились на стыке зон влияния России и Франции. В апреле 1895 глава МИД Франции уведомлял своего посла в Стамбуле, что по поводу «обеспечения безопасности в армянских провинциях», «как Вы знаете, мы прежде всего стремимся оставаться в полном согласии»[1433] с правительством России. В сентябре российский министр иностранных дел и группа высокопоставленных офицеров вместе с президентом и главой МИД Франции присутствовали[1434] на армейских учениях в этой стране. Тем самым было продемонстрировано тесное военно-политическое взаимодействие обеих держав[1435] . А уже 15 октября 1895[1436] вспыхнуло крупное восстание в Зейтуне.

Зейтун (совр. Сулейманлы) – местность в горной Киликии, на северных подступах к тогдашнему французскому плацдарму в южной части Центральной Турции[1437] (два десятилетия спустя Зейтун был официально включен во «французскую зону»[1438] при разделе османских владений). Один из ведущих русских военных теоретиков считал этот регион наиболее перспективным направлением для удара с севера в случае войны с Османской империей, отмечая[1439] стратегическое значение тамошнего христианского населения. При этом многие влиятельные российские армяне, в том числе в высшем руководстве России, разделяли идею «отстаивать права армян в Киликии»[1440] . Еще в XI-XIII вв. армянские правители Киликии были верными союзниками франков[1441] и говорили по-французски[1442] , а вследствие династических браков с элитой крестоносцев[1443] в жилах местной родовой знати текла кровь латинян. Поэтому не случайно в 1860-х зейтунские армяне пользовались поддержкой Парижа[1444] . Уже тогда правитель Франции «сам толкал армян [Зейтуна] на выступления против турок с целью отторжения Киликии»[1445] . Во время войны 1877-1878 они пытались установить связь с Русскими войсками[1446] . А сразу по ее окончании представитель высшего армянского духовенства Турции на встрече с российским военным министром «в особенности просил поддержки со стороны России вооруженному восстанию» воинственных зейтунских армян. Священнослужитель сообщал, что численность их достигает около 50.000. «Это-то небольшое население и должно служить ядром предположенного восстания против турецкого владычества», – пояснял военному министру армянский церковник. По свидетельству министра: «Архиепископ прежде всего просит о присылке туда кого-либо из наших офицеров, армянской национальности, для руководства и организации вооруженного восстания. Я обещал ему подумать и переговорить с кем следует»[1447] . В 1881 полковник Русской разведки, работавший в Стамбуле, в контексте приготовлений к возможному конфликту с Турцией обращал внимание начальства на зейтунцев – «небольшое, но воинственное армянское племя, обитающее в недоступных горах…»[1448] . На это генерал-майор центрального аппарата военной разведки отреагировал: «Следовало бы обратить большее внимание на Зейтун»[1449] . Тогда же, в начале 1880-х, в переписке армянских националистов в Эривани и Турции отмечалась «необходимость восстания в Киликии»[1450] . И вот, в октябре 1895 там разразилось[1451] восстание под предводительством эмиссаров[1452] революционно-националистической партии Гнчак, лидеры которой, российские армяне, действовали из франкоязычного кантона Швейцарии. Деньги на организацию восстания поступали из России[1453] . «20000 армян, вооруженных, хорошо подготовленных и организованных, примут в нем участие…, – отчитывался перед французским послом в Стамбуле управляющий консульством Франции в Алеппо. – Через месяц они рассчитывают начать свои действия и завершить их до наступления зимы»[1454] . Зейтунские армяне «атаковали казармы, захватили в плен 400 солдат и образовали временное правительство»[1455] . «Впервые после занятия турками Константинополя, оттоманские христиане оказали сопротивление турецким войскам»[1456] , – ликовал французский посол в Стамбуле. По прошествии более двух месяцев с начала военных действий, 24 декабря 1895 г., он информировал Париж, что «4000 составляют армию восстания… армянские патриархи, григорианский и католический, потребовали нашего вмешательства, чтобы предотвратить кровавую катастрофу»[1457] . Силы повстанцев, сражавшихся уже столько времени с регулярными войсками, иссякали. Но два дня спустя управляющий французским консульством в Алеппо заверил посла в Стамбуле: «Эта крепость [в Зейтуне] неприступна для прямой силы... Во всем вилайете [провинции] армяне вооружены для сопротивления»[1458] . Военные действия продолжались до февраля 1896, «когда в результате посредничества иностранных консулов было заключено соглашение, по которому турецкие войска покинули Зейтун, а повстанцам была дарована амнистия»[1459] . Согласно заключенному соглашению, в Зейтуне назначался христианский правитель под эгидой европейских держав, а те получали право расширить свою консульскую сеть в регионе[1460] . Воспользовавшись этими событиями, Франция особенно увеличила свое представительство в городах с армянским населением для сбора информации[1461] на местах. 

В августе 1896 российско-французский альянс, опираясь на «дружественное согласие»[1462] в восточных делах, вновь сработал на пользу армянских революционеров. Тогда боевики, среди которых выделялись получившие образование во Франции[1463] и франкоязычном кантоне Швейцарии[1464] , захватили столичный Оттоманский банк с полутора сотней заложников. Цель – «привлечь внимание Европы и всколыхнуть притупившееся армянское общественное мнение»[1465] . То был первый в современной истории случай захвата заложников в политических целях (четверо были убиты[1466] ). Благодаря посредничеству посольства России большинство боевиков было вывезено во Францию[1467] . Особенно любопытны в этой связи сведения тогдашнего участника грузинского революционного движения Гелеишвили, который отмечал, что дашнаки решились на захват банка лишь «уговорившись кое с кем из представителей держав в Константинополе»[1468] . А уже в следующем месяце российский монарх посетил Париж. Впервые было объявлено[1469] о союзе двух стран. Военно-стратегическое партнерство стало[1470] еще более плотным. В ноябре 1896 французский посол в Стамбуле информировал своего министра, что посольство России оказывает всяческую помощь[1471] в его делах по «армянскому вопросу».

В ходе армянских восстаний и терактов[1472] , когда османским властям не удавалось подавить их участников, европейские державы обычно выступали в качестве посредников, в том числе, добиваясь спасения зачинщиков (зачастую с последующим их исходом на Запад). Поэтому при организации восстаний руководство Дашнакцутюн ставило задачу своим эмиссарам на местах так устраивать оборону в занятых населенных пунктах, чтобы продержаться до вмешательства европейских держав[1473] . Заступническая политика последних подбадривала организаторов антиправительственных выступлений и вселяла в них ощущение перспективности дальнейшей борьбы с расчетом на поддержку Европы. Аналогичный эффект имели регулярные проармянские заявления представителей политического истеблишмента и известных интеллектуалов в Париже и Лондоне. Но в то же время в ходе османских репрессий европейские державы не предпринимали никаких мер[1474] ради спасения и облегчения участи широких масс армянского населения, даже когда имели такую возможность[1475] . Зато, обращения османских властей за европейским посредничеством в случаях успешных армянских восстаний обеспечивали Парижу и Лондону еще большее влияние в разных областях Малой Азии. Такая иезуитская тактика основывалась на французском опыте в Ливане 1840. Тогдашний российский консул в Сирии и Палестине писал: «Самое консульство французское… раздувало мятеж в том предположении, что паша, не будучи в состоянии усмирить горцев [христиан] военной силой, принужден будет прибегнуть к посредничеству Франции, и тем Франция приобретет новые права и сугубое влияние на племена ливанские…»[1476] . Полвека спустя эта тактика была взята на вооружение в «армянском вопросе», хотя французский посол в Стамбуле предельно откровенно сообщал в Париж, что «Армянский вопрос не имеет возможного решения»[1477] (в силу рассеянности армян по всей Турции). Но даже в тех случаях, когда одна из крупных держав выступала с дельным предложением, способным улучшить положение армян Османской Турции, остальные делали все возможное, чтобы сорвать такую инициативу[1478] . Причины подобного поведения – стремление предотвратить усиление на Востоке одной из соперниц за счет «армянского вопроса», как и желание сохранить целостность Османской империи, чтобы и далее регулярно ее шантажировать, добиваясь экономических и политических преференций. Таким образом, в контексте армянской проблемы европейцев интересовал не столько результат, сколько сам процесс. «Уже после первого Сасунского восстания было ясно, что иностранные державы обманули нас»[1479] , – подчеркивал один из лидеров первой революционно-националистической партии Арменакан. 

«Великие державы использовали освободительное движение армян для вмешательства во внутренние дела Османской империи и усиления здесь своих позиций»[1480] , – отмечал армянский историк. Развертывание партизанского движения армянских националистов было крайне выгодно Западу хотя бы по коммерческим мотивам. Львиная доля займов, выдаваемых османам европейскими державами, расходовалась на закупку у них же вооружений и непосредственно на подавление «национально-освободительного движения»[1481] . А растущие выплаты по западным займам вынуждали центральное правительство требовать от правителей провинций повышения налогов[1482] и всевозможных поборов. Это влекло за собой обнищание армянских крестьян, и все чаще приводило к стычкам между ними и сборщиками налогов. В ряде крупных городов на востоке Турции с армянским населением главными инспекторами жандармерии, на бездействие и произвол которой часто жаловались армяне, были британские офицеры[1483] . Так создавались благоприятные условия для прибывавших из Европы армянских агитаторов. Их усилиями росло партизанско-повстанческое движение, для подавления которого европейцы выдавали османам новые займы. Подобным образом «армянский вопрос» превращался в чрезвычайно доходный бизнес. Европа поощряла армян на продолжение вооруженной конфронтации. Реальной помощи она им не оказывала, но выдавала кредиты османам на закупку у нее же оружия для борьбы с партизанами, получая огромные прибыли и другие дивиденды. Не случайно как раз ко времени подъема армянского националистического движения, в 1890-х – первой половине 1900-х, европейцы окончательно превратили Османскую Турцию в полуколонию[1484] . 

«Что касается Франции, татуирующей свою красивую физиономию словами: "Liberté, Égalité, Fraternité" [Свобода, равенство, братство], которые она помещает всюду, где находится место, то очевидно она ограничивает значение этих слов одной собой»[1485] , – отмечал американский миссионер, родившийся и проживший много лет в Турции. Но представители французской политической и финансовой элиты считали иначе. Один из них позже подчеркивал: «…Франция – почти единственная держава, которая… имела великодушие поддерживать общее экономическое благосостояние Оттоманского государства… отсюда вытекает право на моральный, торговый и финансовый контроль, на который никакая другая держава, особенно если исключить державы центральной Европы, не могла бы претендовать»[1486] . В 1880-х французское влияние в Османской империи неуклонно возрастало[1487] (при том, что британское стало ослабевать). В начале 1890-х 70% оттоманских ценных бумаг принадлежали Франции[1488] . С 1903 Совет администрации Оттоманского публичного долга, куда входили представители шести стран Европы, а управляли им французы и британцы поочередно, контролировал 720 учреждений по сбору налогов и получал госдоходы[1489] , составлявшие до 1/3 османского бюджета. Доля Франции во внешнем долге империи постоянно возрастала, и к Первой мировой войне превысила 60%[1490] . Вдобавок французы лидировали в Турции среди всех европейцев по объемам капиталовложений[1491] . Они же контролировали значительные сектора хозяйства страны[1492] , а в Стамбуле – городской транспорт, водо- и электроснабжение, телефонную связь[1493] . Причем, для получения новых концессий Франция, с целью оказания давления на турецкие власти, пользовалась «армянским вопросом»[1494] . На этом фоне моральная поддержка, которую оказывали армянам представители истеблишмента в Париже, выглядит особенно цинично.

Как отмечает современный армянский исследователь, его соплеменники жили в Османской империи в «относительном покое» до начала 1890-х[1495] . Даже в 1893-1894 объехавший Малую Азию ирландский путешественник-арменовед отмечал «высокое положение, которое армяне занимают в экономическом строе страны…»[1496] . В 1895 американский миссионер сообщал по поводу армян: «В Турции они являются главными банкирами… и вся торговая деятельность в восточных частях Малой Азии сосредоточена в их руках»[1497] . Объехавший Малую Азию в том же году офицер российского Генштаба сообщал: «Большинство [сельского] армянского населения… принадлежит на нашу мерку к очень обеспеченным. Я не говорю уже про население городов, где в руках армян сосредоточена торговля, промыслы и ростовщичество. Этому последнему вовсе не приходится жаловаться на свою судьбу»[1498] . Почти тогда же полковник Русской разведки подчеркивал: «Вся торговля страны в руках армян; сбор податей не раз сдавался с торгов армянам же»[1499] . Но к тому времени турецкие власти и мусульманское население все больше воспринимали армян уже не только в качестве «пятой колонны» России и Запада, но как растущую угрозу самому существованию Османского государства[1500] . Такое отношение формировалось вследствие многочисленных факторов:[1501] поддержка армянами армии противника в войне 1877-1878; затем прямые контакты их представителей с победителями и правительствами Европы; появление тайных боевых организаций и политических партий, выступавших за создание собственного государства на значительных территориях Турции; развертывание партизанского движения, проведение провокационных манифестаций и терактов, крупные вооруженные выступления в отдельных местностях; апелляция армянских лидеров к иностранным державам и регулярные требования Запада в контексте «армянского вопроса»[1502] . В 1896 московский профессор права, впоследствии член Гаагского международного третейского суда, по поводу «армянского вопроса» писал: «…Приходится сознаться, что быть-может защита Европы, как она доселе практиковалась, оказалась для христиан Турции не добром, а злом в тех отношениях, что усилила ожесточение против них мусульман»[1503] . «Армянский вопрос», как все отчетливее осознавали турки, служил для крупных держав не только постоянным рычагом давления и поводом для вмешательства и шантажа, но в любой момент мог быть использован в целях прямой интервенции. По свидетельству российского вице-консула и разведчика в Ване еще в 1882 турецкие чиновники открыто говорили, что на востоке Азиатской Турции готовится «вторая Болгария»[1504] . А в 1894 посол Франции сообщал начальству в Париж: «…Великий визирь признал недавно, что Армения стала для Порты предметом самых больших забот»[1505] . 

В 1890 британский полковник, служивший в Тебризе, отмечал, что «не видит оснований к возможности осуществления мечты» об «армянском царстве», поскольку «везде, где он ни путешествовал [в Малой Азии], он мог заметить, что армяне составляют меньшинство»[1506] . В 1894 французский посол в Стамбуле подчеркивал: «Армяне рассеяны по всей Турции, а в самой Армении они, попросту говоря, перемешаны с мусульманами… И если в результате какой-нибудь невероятности или в результате войны, Европа предложила бы создать независимую Армению, то было бы почти невозможно обозначить границы этого нового государства»[1507] . В 1895 начальник разведки штаба Кавказского военного округа, обобщая данные британского и французского происхождения, заключил, что в 9 провинциях Малой Азии, где имеются скопления армян, они «не достигают 1/6 общего числа всего населения района и абсолютного числа 1 миллиона душ обоего пола, при чем мусульмане впятеро их превосходят на всей этой площади численностью»[1508] . В 1896 полковник Русской военной разведки, объехав Малую Азию, отмечал: «Существовать самостоятельно армяне Турции не могут, являясь в значительном меньшинстве повсюду и составляя лишь ¼ часть населения даже в тех пяти вилайетах [провинциях] Курдистана, к которым приурочивают название Великой Армении»[1509] . А глава МИД Франции в ноябре 1896 заявил: «В турецких провинциях, о которых в настоящее время только и идет речь, согласно статистике, которая у нас есть, армянские население, конечно, не составляет более 13% жителей. В вилайетах [провинциях] Азии их распределение, кроме того, неравномерно, иногда более плотно, иногда более рассеяно»[1510] . А в 1897 полковник Русской разведки, специализировавшийся на Азиатской Турции, сообщал: «Название Армения, ныне прилагаемое армянофильской печатью к части Ванского, Эрзерумского и Битлисского вилайетов [провинций], совершенно неизвестно туземцам и не имеет этнографических оснований. Армяне составляют меньшинство населения в этой области…»[1511] . В свою очередь, американский генерал, изучавший «армянский вопрос» в Турции по заданию президента США, отмечал в своем отчете в 1919: «Даже до [Первой мировой] войны армяне были далеки от большинства в регионе, который провозглашается Турецкой Арменией, за исключением нескольких мест»[1512] .

Вкрапления армян, по словам американского миссионера, «подвергшихся европейскому влиянию, особенно французскому»[1513] , и которых Русский вице-консул в Ване называл «пионерами европейской цивилизации»[1514] , имелись на очень обширной территории азиатской части империи. Так было в столице, во всех северных областях, прилегающих к российской границе, а также на юге Центральной Турции, в Киликии, примыкающей к Сирии, в которой все сильнее закреплялись французы. На северо-востоке Малой Азии армяне тяготели к России, в большом количестве имели ее гражданство[1515] и пользовались поддержкой тамошних соплеменников. А в Киликии армянский сепаратизм с 1860-х периодически получал содействие Франции[1516] , которая через свои миссионерские миссии имела влияние и на северо-востоке страны. 

Образование хотя бы в северо-восточных областях армянской автономии под внешним протекторатом (чего требовали державы), и уж тем более создание там армянского государства (к чему стремились Гнчак и Дашнакцутюн) означали бы конец империи. Ведь именно эти земли, по определению опытного русского разведчика[1517] , представляли собой «ядро турецкого могущества в Азиатской Турции»[1518] . А главный представитель российской военной разведки в Стамбуле подчеркивал: «…Главнейшим и почти единственным источником средств Оттоманской Империи служат азиатские ее владения, а из них преимущественно Малая Азия и Армения»[1519] . Поэтому османы крайне опасались «увеличивать свое и без того крайне затруднительное положение в Малой Азии»[1520] . В 1884 российский генерал, служивший при главнокомандующем Кавказской армии, отмечал: после утраты большей части европейских провинций турки «понимают, что последним убежищем для них должна остаться Азия, и оттого на защиту своих азиатских владений не жалеют теперь ни денег, ни средств. Война 1877-1878 годов уже обнаружила этот поворот в воззрениях турецких государственных людей…»[1521] . Но «армянский вопрос» все ощутимее ставил под угрозу это «убежище». 

Вследствие роста сепаратистской агитации и серии восстаний 1893-1894, с 1895 османские власти перешли к системной политике жесткого подавления армянского национализма[1522] (если до того, осужденных активистов нередко амнистировали, то теперь все чаще стали назначаться пожизненные и смертные приговоры). Одновременно в отношении армянского населения, как социальной опоры партизанско-повстанческого движения и демографического плацдарма потенциальной интервенции, власти стали проводить карательную политику, особенно в районах, подверженных сепаратистской агитации. К осуществлению этой политики умело привлекались курдские племенные вожди и религиозные авторитеты, с их многочисленными последователями[1523] , дабы исключить возможность армяно-курдской консолидации. Как отмечал российский разведчик и вице-консул в Ване, все это явилось прямым следствием активности революционных организаций[1524] . «Армянские революционные деятели… появлялись среди мирного населения, подготовляли и поднимали бунты; бросали бомбы, убивали видных курдских и турецких чиновников, поднимали стрельбу и всегда ухитрялись улизнуть безнаказанно, предоставив своих несчастных сородичей на произвол озверевшего мусульманского населения, готового мстить своим соседям армянам за поступки г.г. [господ] революционеров»[1525] , – подчеркивал современник тех событий и один из ветеранов грузинского демократического движения конца XIX – начала XX в. В свою очередь, армянские энциклопедисты признавали, что первая резня их соплеменников в Османской империи произошла «в ответ на выступления армян Сасуна»[1526] , в ходе которых, по свидетельству полковника Русской разведки, армяне первые «произвели невероятные жестокости над захваченными мусульманами»[1527] . А современный армянский исследователь, опираясь на выводы одного из видных деятелей националистического движения, подчеркивает: «Политика истребления армян со стороны Турции была прямо пропорциональна вмешательствам этих [крупных] держав в Армянский Вопрос»[1528] .

Армянские и европейские политики и историки всячески бичевали антиармянскую стратегию османского султана Абдул Гамида II. Но в этой связи весьма показательны рекомендации, данные начальнику штаба Кавказского военного округа одним из лучших специалистов по Турции Русской разведки насчет подчинения курдов Малой Азии в случае войны[1529] . Как он отмечал, следует «показать им, что на выбор у них остается одно из двух: безусловная покорность нам, или полное разорение, близкое к совершенному уничтожению»[1530] .

Пик османско-армянской конфронтации пришелся на 1894-1904. Начало этого периода совпадают с годами (1894-1897) наивысшей готовности Русской армии к захвату Босфора[1531] – пролива соединяющего малоазиатскую и европейскую части Турции. В 1893-1895 по Малой Азии прокатилась волна армянских восстаний и армяно-мусульманских столкновений[1532] . В сентябре 1895, пытаясь подавить партизанско-повстанческое движение, власти приступили к карательной политике против армянского населения[1533] . Еще через полтора месяца глава Русского Генштаба сообщил министру иностранных дел России о готовности осуществить захват Босфора за 12 часов[1534] . В январе 1897 приготовления к высадке русского десанта на Босфоре снова резко интенсифицировались[1535] – в связи с очередным обострением «армянского вопроса». При такой увязке, видимо, не случайно подъему армянского партизанского движения предшествовало десятилетие бурного развития Русской военной мысли по таким дисциплинам, как партизанская война и диверсионно-разведывательные операции[1536] . Стратеги российского Генштаба обобщали опыт многочисленных конфликтов XVII-XIX столетий[1537] , и учитывали просчеты недавней Русско-турецкой войны[1538] . Как следствие, они делали упор на комбинацию молниеносных рейдов в приграничных областях противника небольшими мобильными группами легкой кавалерии[1539] , на длительных операциях партизанских отрядов в глубине вражеской территории, и провоцировании вооруженных восстаний местного населения. В 1880-х по указанным дисциплинам Генштабом был издан ряд учебных пособий, а в военных вузах введена соответствующая системная подготовка офицерского корпуса[1540] , в котором состояли тысячи российских армян[1541] . С 1880-х до середины 1900-х лучшие российские военные вузы окончили, по меньшей мере, два десятка армян[1542] . Их соплеменники имелись также среди руководящего и преподавательского состава военных вузов на Кавказе[1543] , и в других регионах Российской империи[1544] , в том числе, в столице[1545] . Но армяне получали доступ к последним разработкам военной науки не только через академии, училища и школы вооруженных сил. В тот период они присутствовали на всех уровнях управления войсками на Кавказе[1546] , включая высшее командование[1547] . Немало российских офицеров армянского происхождения, как минимум, сочувствовало националистическим организациям[1548] (не случайно, впоследствии они приняли активное участие в создании армянских вооруженных сил под руководством Дашнакцутюн). Очевидно, именно при их посредничестве разработки русской военной науки брались на вооружение партизанским движением в Турции. А ведь еще в 1878 на встрече с военным министром России представитель высшего армянского духовенства Стамбула просил отправить в малую Азию «офицера, армянской национальности, для руководства и организации вооруженного восстания»[1549] . Это очень напоминало формат участия русских в христианских восстаниях на Балканах накануне войны 1877-1878. Тогда многие офицеры Генштаба формально уходили в отставку, отправлялись в Герцеговину, Черногорию и Сербию, где играли доминирующую роль в борьбе христиан против турок, выступая в качестве военных советников, командиров повстанческих армий и отдельных отрядов[1550] . Многие являлись подлинными добровольцами, но некоторые выполняли задания российского командования. И вот теперь, в середине 1890-х, российские армяне исполняли аналогичную роль в партизанско-повстанческом движении турецких соплеменников. «Здесь на месте обнаруживается тесная связь событий в Турецкой Армении с агитацией армян в русских владениях [на Кавказе]»[1551] , – докладывал по итогам поездки в Малую Азию в 1895 полковник российской военной разведки. К тому времени антиправительственное движение армян в Османской империи почти полностью перешло под контроль партии Дашнакцутюн[1552] , руководство которой состояло в основном из граждан России[1553] . «…Русские, в особенности закавказские армяне почти всегда стояли во главе революционного движения в Турецкой Армении…, тогда как сами непосредственные объекты их революционной деятельности, – турецкие армяне, – всегда или почти всегда оставались пассивными к такого рода деятельности»[1554] , – свидетельствовал очевидец тех событий, один из тогдашних первопроходцев революционного движения в соседней Грузии. По его словам, именно «армянские лидеры из России… зажгли костер национальной ненависти в Турецкой Армении»[1555] . 

Из России же напрямую или через перевалочные базы в сопредельных районах Персии[1556] (плацдарм операций Кавказского военного округа в Малой Азии), партизанам регулярно доставлялись крупные партии оружия и боеприпасов[1557] – даже из самого Московского арсенала[1558] . В контрабанде оружия заметную роль играли эриванские армяне[1559] . Причем, были среди них даже те, что, обучившись на оружейных заводах Тулы и Ижевска, сами создавали подпольные мастерские[1560] (как раз с середины 1890-х – в 1900-х один из их соплеменников[1561] занимал руководящие должности на трех крупных российских оружейных заводах). Русский генконсул в Эрзеруме отмечал, что армянские партизаны экипированы лучше, включая «саперное вооружение», чем противостоявшие им турецкие части[1562] . Из России осуществлялось и снабжение деньгами; шел беспрерывный поток добровольцев[1563] (этому не могло не способствовать то обстоятельство, что «пограничная стража» на русских рубежах Южного Кавказа рекрутировалась из армян[1564] ). 

Российские армяне, почти не знакомые с условиями в Османской империи[1565] , вели в селах и городах Турции повстанческую агитацию[1566] . Британский посол в Стамбуле констатировал, что это «усиливает взаимное возбуждение христиан и мусульман»[1567] . «Искусно веденной агитацией им обещана полная независимость, территориальное обособление, образование королевства»[1568] , – отмечал полковник Русской разведки, объехавший Малую Азию в 1895. Другой российский разведчик сообщал о «наполняющих города агитаторах и агентах иноземных [армянских] комитетов»[1569] . А вице-консул России в Ване подчеркивал: «Хаос и анархия в вилаетах [провинциях], населенных армянами, были созданы не курдами и турками, а именно армянскими же агитаторами»[1570] . 

В 1890-х – начале 1900-х русские армяне, среди которых выделялись выпускники российских военных вузов[1571] и бывшие военнослужащие[1572] , а по некоторым свидетельствам, даже офицеры[1573] , командовали партизанскими отрядами[1574] и возглавляли восстания[1575] . Русский генконсул в Эрзеруме сообщал: «Турецкие солдаты уверяют, что неприятелями в сказанных сражениях были не федаи [партизаны], а русские солдаты и подтверждают это тем, что команды подавались исключительно на русском и грузинском языках, что неприятель был вооружен ружьем казенного русского образца (трехлинейкою) и, наконец, что половина его была одета в казачьи черкески, а другая — в форму регулярных русских солдат с белыми фуражками. Как ни храбр турецкий солдат, но одна мысль бороться с русскими для него ужасна»[1576] . Разведка Штаба Кавказского военного округа докладывала, что на соседних с Турцией территориях Персии «формировались, с помощью тайных комитетов, вооруженные отряды из армян, составленные большею частью из бывших солдат русской армии, которые вторгались в турецкие пределы»[1577] . Благодаря всесторонней поддержке из России партизаны достигли такого уровня, который позволял вести длительные сражения с превосходящими силами османской армии и наносить им существенные потери[1578] . В ряде случаев это достигалось благодаря грамотно организованной обороне населенных пунктов, занятых в ходе восстаний[1579] . Еще одним преимуществом партизан являлась высокая мобильность их кавалерийских отрядов[1580] (как раз в 1880-х – 1900-х армяне занимали заметное место в командовании кавалерийских войск на Кавказе[1581] ). Русский генконсул в Эрзеруме называл среди причин военных успехов партизан «ловкие отступления» и «подвижность благодаря хорошим лошадям»[1582] (партизаны-кавалеристы 1890-х – 1900-х отличились своими «энергичными атаками»[1583] и во время Первой мировой войны). Они врывались с Кавказа или из Персии группами в несколько десятков до 300 бойцов[1584] на приграничную османскую территорию, производили внезапные рейды по тылам турецких частей, быстро перемещались из одного эпицентра боестолкновений в другой, а затем отходили в труднодоступные горные районы или уходили в Персию и на Кавказ[1585] . «…Самый желательный вид партизанских действий будет именно тот, что мы называем смешанный… мелкие партии [партизанские группы] будут высылаться на продолжительное время, крупные же будут периодически врываться в тыл противника и каждый раз возвращаться обратно, дабы замести свой след до нового отважного предприятия»[1586] , – отмечалось в учебном пособии, изданном полковником российского Генштаба в 1885. Автор подчеркивал: «…Партизанские действия, развиваемые мелкими партиями [группами], выражаются в беспрерывных действиях в продолжение значительного промежутка времени на известном районе, партизанские же действия в форме набегов крупными партиями прерывчаты. А следовательно, в тех случаях, когда надо в течение продолжительного времени постоянно поддерживать известное влияние партизанских действий в данном районе, как, например, возбуждение местного населения к восстанию и поддержание его… – единственной пригодной формой действий будет развитие их мелкими партиями… Распалив повсеместную партизанскую войну мелкими партиями, надлежит в то же время, в зависимости от обстановки и от хода военных событий, высылать в набег и более крупные партизанские отряды для отдельных крупных партизанских предприятий»[1587] . Активность армянского партизанского движения в Турции полностью соответствует данному наставлению. То же самое касается и более частных предписаний, таких как, «возбуждение населения к восстанию»[1588] , «партизанская деятельность кавалерии»[1589] , подбор командного состава[1590] , а также тактических методов и приемов партизанской войны[1591] . При этом армянским партизанам удалось выполнить ряд масштабных задач, поставленных русскими стратегами. Среди них: изматывание и постоянное причинение вреда противнику, организация в его тылу «вооруженных восстаний жителей», и «отвлечение внимания»[1592] вражеского командования от действий основной армии, что осуществлялось серией армянских вооруженных выступлений во время интенсивных приготовлений российских войск к захвату Босфора в 1893-1895.

Процитированный труд «Партизанская война» был издан в 1885, и вскоре стал в военных вузах хрестоматийным учебным пособием. Его автор – участник Русско-турецкой войны 1877-1878, полковник Генштаба, Гершельман[1593] в начале 1880-х руководил казачьим юнкерским училищем в Оренбурге. Там же в то время служил[1594] офицер Генштаба Грязнов[1595] – авторитетный специалист по кавалерийской тактике и профессиональный разведчик[1596] . Одновременно с «Партизанской войной» в свет вышло его исследование «Подвижность конницы и ее значение». А несколько лет спустя Грязнов был командирован в Малую Азию с особым «поручением» – изучить «Армянский театр»[1597] вероятной войны, который, по его словам, «для нас важен прежде всего потому, что он ближайший, прилегающий к нашей Кавказско-Турецкой границе непосредственно»[1598] . В общей сложности Грязнов провел там около шести лет (1890-1895). Впоследствии он отмечал, что первостепенное внимание уделял изучению топографии, путей сообщения и населения[1599] – именно в контексте военных действий. И, наверное, по чистой случайности на время его проживания в Турецкой Армении пришелся период становления и активизации армянского партизанского движения.

В том же учебном издании коллеги Грязнова по Генштабу отмечалось, что «партизанская война вполне возможна и… когда население расположено не в пользу партизанов»[1600] . По свидетельству российского разведчика и одного из архитекторов армянского национализма Камсаракана, «подавляющее большинство армян в Турции» не разделяло идей «независимости Великой Армении»[1601] , которые продвигали их российские соплеменники. «Простые армяне, поселяне и теперь не думают ни о чем подобном»[1602] , – свидетельствовал в 1897 другой офицер Русского Генштаба. В такой ситуации, Гершельманом предписывал партизанам обеспечить «возбуждение населения к восстанию»[1603] , чем активно занимались прибывавшие из-за рубежа агитаторы. Но в случае неудачи рекомендовалось оказать «давление на население края»[1604] и «подавить»[1605] несогласных. А ведь в отдельных случаях в конце 1880-х целые группы армян, до нескольких сот человек, публично выступали против привнесенной из-за рубежа националистической агитации[1606] . Как следствие, с начала 1890-х дашнаки развернули политику террора против лояльных властям слоев армянского населения и политических конкурентов.[1607] Об одном из первых убийств армянского пропагандиста «умеренных идей» сообщал британский консул в Эрзеруме еще в 1891. Далее «один за другим были убиты все те армяне, которые занимали высокие посты при дворе султана и верно служили ему»[1608] . А таких было множество, причем, некоторые входили в высшее руководство Османской империи, в том числе, армяне возглавляли турецкую разведку и жандармерию. Все они были ликвидированы дашнаками[1609] . Российский вице-консул в Ване (1895-1900) отмечал, что «главным орудием тайных армянских организаций, с самого начала их зарождения, был террор, террор в виде той невидимой опасности, которая угрожала каждому, кто осмелился бы не соглашаться, порицать, осуждать, или не исполнять решений и требований известной организации. В этом отношении армянский народ поистине заслуживает самого сердечного участия, ибо в течение последних 12-15 лет, он находился под гнетом террора своих собственных революционных обществ... Всякое решение тайных революционных организаций, и даже отдельных агитаторов, являлось для армянского народа чем-то безапелляционным. Против их деятельности никто из армян не мог, да не может еще и до сей поры, обмолвиться ни одним словом, ни в печати, ни в обществе. Каждая попытка в этом направлении могла строго осуждаться, как признак отсутствия должного патриотизма, это во-первых; а во-вторых – могла караться в иных случаях, ни более, ни менее, как смертным приговором»[1610] . Согласно первой партийной программе Дашнакцутюн от 1892[1611] , уничтожались в первую очередь армяне-«предатели»[1612] , которые состояли на госслужбе или лояльно относились к власти. Объектами террора становились так же сельчане, которые отказывались помогать дашнакским партизанам. В 1910-х уже другой российский вице-консул в Ване[1613] , явно симпатизировавший армянам, подчеркивал: «Дашнакцаканы работают на словах во имя народа, а на деле являются такими же насильниками, как и дикие курды». Он сообщал, что «здешние сельчане пострадали от этих господ не менее, чем от набегов курдов»[1614] ; «Крестьяне-армяне обязаны кормить и одевать этих господ за свой счет», а «кто осмелится противиться этому, того убивают»[1615] . Отчасти такими методами партизанскому движению обеспечивались не только тыловые базы, особенно в горных районах, но и бесперебойное снабжение продовольствием и фуражом. Вдобавок, согласно постановлению II съезда Дашнакцутюн (1900), в Турции и на Кавказе осуществлялся насильственный сбор финансовых средств с соплеменников на нужды партии[1616] . «…Партийные сборы совершаются среди армян ныне уже только исключительно под давлением террора, причем наблюдаются частые случаи противодействия последнему, чего прежде никогда не было…»[1617] , – отмечал семь лет спустя глава российской администрации на Кавказе. Впоследствии аналогичным образом те же дашнаки будут навязывать силой собственную государственность и политическую программу уже в Эриванской губернии, в том числе, армянскому населению.

Армянские историки советского периода и последних десятилетий обычно описывают боевые действия соплеменников в Османской Турции как спорадические попытки «самообороны» от фанатичных мусульманских погромщиков и регулярных войск. Но материалы Русской военной разведки, которые составлялись исключительно в прикладных целях и не предназначались для широкой публики, рисуют иную картину. Они фиксируют «армянские волнения»[1618] (в частности, в 1894-1895), «армянские беспорядки»[1619] и «восстания»[1620] . Французские дипломаты в Османской Турции использовали в своих донесениях в Париж применительно к участникам армянского движения и их действиям следующие формулировки: «восставшие»[1621] , «повстанцы»[1622] , «армия восстания»[1623] , «восстали»[1624] , «восстание»[1625] . Все это – явные обозначения локальных вооруженных действий, которые, как правило, осуществляются по инициативе организаторов антиправительственного движения. Более того, в различных депешах французских дипломатов подчеркивался организованный характер выступлений[1626] . Отмечалось, что им предшествовала революционная агитация[1627] и накопление крупных арсеналов оружия[1628] . А российский вице-консул в Ване (1895-1900), отмечавший, что «перед моими глазами миновал самый тяжелый период армянской смуты»[1629] , подчеркивал по поводу Дашнакцутюн: «во всех тех случаях, когда в каком-нибудь деле можно было обнаружить его присутствие, он всегда действовал не оборонительно, а наступательно»[1630] . В такой атмосфере боевого активизма обретали свой первый опыт будущие полевые командиры, руководившие в следующем десятилетии операциями против тюркского населения Кавказа[1631] . Как отмечал впоследствии российский вице-консул в Ване, на территории Азиатской Турции «их деятельность сосредотачивалась, главным образом, над искусственным созданием анархии. Выясняя теперь главные причины армяно-татарской резни на Кавказе, я твердо держусь того убеждения, что виновниками таковой являются все те же тайные организации, перенесшие "волею судеб" свою деятельность и в пределы Кавказа. Явившись сюда, они не переродились и остались те же... а разъедающая их ненависть к мусульманам легко реализовывалась здесь в целом ряде тех кровавых столкновений, которые прошли по всему восточному Закавказью»[1632] .

Во второй половине 1890-х – начале 1900-х российское военно-политическое руководство стало менять свое отношение[1633] к армянскому национализму в Турции в худшую сторону. В то время внимание правящих кругов России переключилось на Дальний Восток, и поэтому они избегали[1634] любых обострений с османами. В предписаниях новому российскому послу в Стамбуле в 1898 отмечалось: «Всякое возбуждение армянского вопроса при нынешнем политическом положении было бы крайне опасно и в высшей степени нежелательно»[1635] . При этом Русская разведка фиксировала[1636] любые связи армянских активистов с британцами, а также проявления поддержки и сочувствия армянам со стороны Лондона. К тому же идеи армянского национализма получали растущее распространение на Кавказе – с прицелом на образование объединенного государства, включающего армян по обе стороны границы[1637] . В столицу «полетели донесения, что на Кавказе не совсем благополучно, что армяне подготовляют отделение от России и мечтают о создании своего царства»[1638] . Как подозревали российские правящие круги, это происходило[1639] с подачи Великобритании в целях дестабилизации кавказских губерний. Негативный эффект усиливался вследствие заимствования партиями Гнчак и Дашнакцутюн[1640] фразеологии и методов общероссийского революционного движения, периодическими связями между ними, а также участием дашнаков в антиправительственных выступлениях в 1903-1907[1641] . 

После 1904 армяно-османская конфронтация временно пошла на убыль[1642] . Многие боевики и партизанские командиры отбыли на Кавказ[1643] , где в 1905-1906, опираясь на богатый боевой опыт, руководили[1644] ударными операциями против тюркского населения, в том числе, в Эриванской губернии. Так туда были привнесены беспощадные методы армянской вооруженной конфронтации с курдами и турками, включавшие показные убийства полицейских и чиновников, захваты заложников, изгнание иноплеменного населения из захваченных населенных пунктов[1645] .